Олег Айрашин – Камуфлет (страница 9)
Стоп. А часы? Да, вечером заводил. Но тут случай особый, лучше перебдеть, чем недобдеть. Закрутил заводную головку «Полёта» до упора.
Освежим правила ментальной чистки. Тренинги буквально впечатались в память — так виртуозно проводил их инструктор.
В первую встречу, когда он вошёл — высокий, по-военному подтянутый — будто волна прокатилась по залу.
— Лучший чистильщик Академии, — женский шёпот за спиной.
Говорил он отчётливо и неторопливо.
— Нам не нужны трупы на скамейках. Вы можете вернуться без добычи. Допустимо потерять трофей в дороге. Но возвратиться вы должны обязательно. Помните: главнейшее правило — третье. Оно стоит двух первых, вместе взятых.
— Итак, правило первое: максимальная свобода. Не зацикливайтесь на логических схемах, дайте волю чувствам. Если душа, как утверждает религия, существует, она обретается, как доказывает наука, в правом полушарии головного мозга.
— Правило второе: подъём используйте для решения попутной задачи. Не разбрасывайтесь, выбирайте одну — важнейшую.
— Правило третье и последнее. Всегда возвращайтесь. Повторяю, — он понижал голос. — Возвращайтесь. Вы должны думать не только о себе. Держите в сердце Академию. Не забывайте: много смертей при хороших прижизненных показателях — это всегда вызывает подозрения. Ещё раз: нам не нужны трупы на скамейках. Вопросы? Вопросов нет.
Дальше начиналось главное — практические занятия.
Итак, с правилами ясно. Теперь очерёдность. Три стадии ментальной чистки. Стадия первая — погружение за сокрытой от сознания информацией, или
Главная проблема — в стакане. Гранёный стакан. С водкой. Причём не мой, а Белого. И попутно хорошо бы решить другую загадку —
Всё? Всё. Пора.
Что мои часики? Пока идут, как положено. Маленькая стрелка замерла на цифре «12», большая неумолимо подползает к ней. Вот и отлично. Пожалуй, всё случится в полдень. Как говорят военные, в двенадцать ноль-ноль.
Что-то происходит? Так, площадь блокируют. Нагнали кучу гаишников, спецназовцев. И роту бойцов, все в бронежилетах, касках и с автоматами. А за спиной какие-то ранцы. Интересно, что внутри?
Картина как на ладони. Вчера не заметил, а скверик-то над площадью оказался приподнят, да немало. И промеж ними — лестница, конца-краю не видать. Как это раньше не разглядел?
Похоже, началось. Вон как слаженно действуют, в жизни так не бывает.
Гаишники носятся, как муравьи перед дождём, ни одного лишнего движения. Одни перекрывают проезды, ведущие к Лубянке; другие сбрасывают с подъехавшего КАМАЗа чугунные столбы на бетонных стаканах-основаниях; третьи расставляют их по кругу. Прочие навешивают на столбы канат с красными треугольными флажками. Остальные тормозят пешеходов, приблизившихся к огороженному участку.
Спецназовцы строятся двойным кольцом вокруг натянутого каната. Стоят молча, спинами друг к другу, сосредоточенно глядя перед собой, наружу и внутрь охраняемой зоны.
Бойцы собираются повзводно — на перекрёстках, где в Лубянку вливаются улицы.
Что у меня на циферблате? Двенадцать ноль-ноль. Часы остановились. Началось.
Со стороны Театрального проезда появился тягач-исполин. На похожих махинах прежде на парадах возили МБР[4], но этот ещё крупнее: отъезжающий КАМАЗ на его фоне смотрелся пигмеем.
Монстр пытался въехать на Лубянку, не задевая ограждения; он медленно выворачивал оглобли, но попасть на площадь не получалось. Тут и гаишники были без пользы: слишком размеристо стальное чудище.
На тягаче, в центре гигантской, с баскетбольную площадку, платформы возвышался памятник: Железный Феликс. В длинной шинели с кровавым подбоем. А вокруг него замерла толпа необычно одетых — одни обмотки чего стоят — людей. И тут же — сверкающий металлом альтернативный герб: орёл с двумя головами, увенчанными крупными рубиновыми звёздами. В правой лапе хищная птица сжимала молот в человеческий рост, а в левой — столь же устрашающих размеров серп. А ведь я где-то видел их раньше, эти орудия труда… Но где?
В двух шагах от монумента разместился странный агрегат с гофрированным шлангом, протянутым в грудь Железного Феликса. К затылку рыцаря революции примыкал щелястый ящик, соединённый кабелем с загадочным устройством. А подле ног Феликса скучились мелкие коричневые бруски. Тротиловые шашки, наверное.
Тягач окутался дымом, сизая пелена стелилась по земле, поднимаясь до окон, нет, уже скрывая нижние этажи ближайших зданий. Но в ограниченный канатом круг дым не попадал.
Выхлопные газы исполин исторгал ритмично, и в этот ритм на удивление точно вписалась невесть откуда — извне или изнутри — взявшаяся мелодия. Григ, «Пер Гюнт», интермеццо «В пещере горного короля». Воплощение силы — абсолютной, бездушной и не по-доброму, издевательски весёлой.
Кажется, я догадался! Это же кондиционер! Одним выстрелом — два зайца: горячее сердце и холодная голова. Гениально! Тогда выходит, что бруски — не взрывчатка, а мыло. Чтобы, значит, чистые руки.
Но что же за люди на платформе? И сколько их? Ага, двадцать шесть. Похоже, бакинские комиссары. Хм, латышские стрелки оказались бы уместней. «А может, — прозвучал ехидный голос внутри черепной коробки, — подать ещё и Анку-пулемётчицу, до кучи? А пива холодного в постель ты не хочешь?»
Я увял.
Стальной великан изрыгал клубы дыма всё быстрее, а музыка становилась всё громче. Холодное неистовство искало выход. Дымные тучи с хлопьями сажи заползали в соседние улицы, дальше и дальше; резкий запах гари ударил мне в нос.
Чёрная метель крутилась на Лубянке. Мертвенное мерцание высветило платформу и белый круг площади — словно сцену в гигантском театре.
Злорадствующие ритмы плавно перешли в разухабистый финал в исполнении группы «Делириум тременс»:
И — тишина. Резкая, внезапная, как удар, тишина. Всесокрушающая сила так и не вырвалась наружу.
Лишь сейчас я заметил несуразность: бо́льшая часть платформы пустовала. Зачем же понадобился исполин-тяжеловоз?
Дым сгустился в кромешную мглу. Тьма, пришедшая из Театрального проезда на смену ослепляющей вспышке, накрыла всё вокруг Лубянки. Исчезли улицы и переулки, исчез во мраке застрявший тягач и всё, что на нём размещалось. Исчезли двадцать шесть бакинских комиссаров. Исчезла куча мыльных брусков. Пропал нелепый и страшный герб, как будто не существовал на свете. Всё пожрала тьма, напугавшая всё живое на площади и в её окрестностях.
Стоп. Подобное где-то встречалось, насчёт
Может, обойдется? Но как же я потерял бдительность? Понятно: не по трудам легко взломался первый код.
На сей раз кара последовала немедленно.
У, ё!.. — страшный удар молотком в правый висок, и вослед серия, уже отбойным.
И надо успеть…
Птицы смерти в зените стоят…
Летят самолеты — крандец мальчишу.
Ну, всё? Уже всё?
Нет, просто пулемёт заклинило. Возврат каретки — и по новой.
Да не хочу я, вашу мать!
Мозгоклюй долбаный…
Мама…
Уфф, отпустило. Даже не верится. Ещё бы чуть — и в самом деле — всё. Инсульт-привет. В грунт, на минус полтора. Не надо! Нам не нужны трупы на скамейках.
Ох… Сам виноват. Тщательне́й надо. И пока неяно, сполна мне навешали или ещё осталось.
Мгла рассеялась, на площади началось новое действо. Не вставая со скамейки, на негнущихся ногах я подошёл к самому краю площадки.
В мерцающем свете размывались очертания зданий, машин, людей. Участники оцепления, дружно сняв ранцы, достали из них предметы, похожие на спаренные зимние шапки. Напяливают на головы… Да ведь это наушники, и такие огромные! Вот сволочи, предупреждать же надо…
Широко открыл рот и прижал к ушам ладони.
Зарябило — до тошноты, до занудной боли в глазных яблоках. Земля встала дыбом — и тут же вернулась на место. Тугой воздух ударил в лицо, а по голеням — словно врезали доской. Уши залепила тишина.
В центре площади зияла огромная круглая дыра. ПРОВАЛ — всплыло из глубин подсознания. Именно так —
А что же с оцеплением? Люди корчились на земле. Все, кроме одного, ближайшего ко мне спецназовца. Приземистый крепыш, похожий на командира СОБР из «Антикиллера», — он, как и я, был без наушников. Расставив слегка согнутые в коленях ноги, он смотрел в сторону бывшей площади и… улыбался.
Почувствовав мой взгляд, спецназовец повернулся, отдал честь рукой в чёрной перчатке со срезанными пальцами и вытянул руку к жуткому Провалу. Но жест был необычный: четыре пальца сжаты, и отдельно, вниз — большой. В древнем Колизее римские граждане так приговаривали к смерти побеждённого гладиатора.
Там, в глубине бездонной шахты, что-то происходило. Из бездны доносились странные, немыслимые в центре Москвы звуки. Нарастающий рокот, могучий удар, долгая тишина, и через мгновение снова гул. Громче и громче, и опять удар огромной жидкой массы в стену шахты. Снова тишина, потом повторяется, и всё ближе и ближе. И запах. Древний как мир запах истинной, не городской жизни. Наконец показались из бездны пенистые гребни самых высоких волн.