Олег Айрашин – Камуфлет (страница 7)
— Белый, давай-ка выпьем за… за нашу единую, могучую, никем не по… никем не победючую. Чтобы всякий, кто посягнёт… или покусится…
— Давай, Костя. Стоя и до дна.
Захотелось продлить вернувшуюся свежесть чувств (не забыть про
— Белый, мы с тобой понимаем, ведь даже безоружный враг опасен. Мало ли что один патрон.
— Да уж. Загнанный зверь ещё злее.
— Однозначно. И мне в голову пришла мысль, в виде поэзии. Надо, чтобы народ, как раньше. Ну, замечал коричневые пуговки. И это самое, куда следует. Прочту, если хочешь.
— Давай, давай. Правильно мыслишь, Шарапов. Раз дело важное, действовать надо превентивно.
О! О-о!
ПРЕВЕНТИВНО…
Какое верное слово… Ещё самородок, не хуже
Приятель мой ждал обещанного, и я продекламировал:
Ну как? Пятёрку хочу, даже с плюсом. Ну, не тяни же.
Он потёр лоб:
— Вот что, Костя. Как поэзия — это гениально. Но эффективность… Пока смежники передадут информацию к нам в контору, то-сё — время потеряем. А враг, сам говоришь, хитёр и коварен. Уйдет, сволочь. Тут нужно оперативней, сразу — куда положено. Чтобы вражина был обречён. И знал бы, гад: остался один патрон — застрелись. По-македонски.
— Логично. Ты меня вдохновляешь, как Анна Керн Пушкина. Слушай тогда:
Разве я не гений? И где же аплодисменты?
— Костя, не в обиду будь. Но… Нет, нет и нет! Я знавал таких очаровательных «бэ», — он закатил глаза. — А ты их — в один ряд с врагами. Попахивает очернительством прекрасного пола.
Эх! А ведь и по рифме, и по смыслу мой шедевр не хуже штатных виршей советских времён, что висели на стенах режимных помещений. Кто постарше, помнит:
Их-то сочиняли лучшие государственные умы, профессионалы. М-да. Обидно, понимаешь.
Зато какая попалась крупная дичь — «
— Сейчас вернусь.
Стул опрокинулся — плевать. Вперёд, только вперёд. Выражаясь романтически, графиня с обезумевшим лицом бежит в сортир.
Кажется, что-то позабыл? Ах да,
Осталось какое-то свежее выражение… во:
Всё? Свободен, наконец!
Заглянул в зеркало, висевшее над раковиной… Что-то всплывает… А, да, Косма́. Владими́р Косма́ — автор игривой мелодии к «Высокому блондину».
Спустив из бачка воду, протёр полотенцем все краны и дверную ручку. Превентивно, да.
Эх, хорошо сидим. Ведь как часто бывает? Встретятся после долгой разлуки старые приятели, а говорить-то им не о чем. Оказывается, разошлись за годы их дорожки. А вот с Белым всё путём.
Вспомнилось прежнее наше развлечение —
Перво-наперво мы скидывались на горькую, за два восемьдесят семь. Лишь Белый не платил — за свою будущую добычу.
В трамвай мы садились в начале проспекта Ленина. Белый изображал поддатого паренька; поллитровка «случайно» выскальзывала из рук, а он как бы чудом её подхватывал. Через минуту-другую бутылка снова падала на пол, а Белый ногу подставить — только-только успевал.
Намеченная жертва, обычно немолодой дядька, начинала волноваться. Белому предлагалось: давай подержу, разобьёшь ведь. Всё, наживка заглочена. Вскоре Белый оказывался на подножке, мы удерживали открытую дверь. Тогдашние водители относились к такому терпимо ну, шкодничают пацаны, что с них взять.
Наш лох глаз не отрывал от сосуда с драгоценной жидкостью. Казалось бы, какая тебе разница, разобьётся или нет. Водка-то не твоя. Ан нет, был интерес. Белый обозначал его мудрёным термином: синдром приобщения. Психолог, блин.
Дальше начиналось главное. Стоящий на подножке Белый упускал бутылку, и та, в полном соответствии с законом Ньютона, летела к проносящейся внизу брусчатке. Но. Но в эту секунду случалось немыслимое. Белый, скользя рукой по поручню, резко, почти падая, приседал на одной ноге. Вторая лапа выстреливала вниз, вдогонку ускользающему в бездну небытия сосуду; пуляла — молниеносно, как язык хамелеона. Раз-раз — Белый подводил ступню под донышко, хитрющая задняя конечность ускорялась вверх. Бутылка, кувыркаясь, взмывала в небо, Белый с ошеломительной небрежностью, не глядя, вынимал её за горлышко. Махом поднимался — раз-два — и опять неловкий парнишка. Сладчайшие секунды — любование мордой лица пациента. Взрослого дяхана, подло обманутого салагами. Душераздирающее зрелище.
Спустя миг от нашего гогота в трамвае чуть не лопались стекла.
Подобные затеи не всегда сводились к групповым издевательствам над одинокими мужичками. Как-то раз и взрослых оказалось четверо. И они были не случайные попутчики, а группа, хотя держались тоже не кучно. По всему видно — команда с мощными локальными связями. И нити замыкались на неприметно одетом крепыше с короткой стрижкой.
Он стоял у окна, разминая крепкими пальцами папиросу-беломорину, и улыбался. Странная улыбка. Чувствовалось: закури он сейчас в полном трамвае, слова никто не скажет. Законное превосходство ощущалось и в ухмылке, и в хозяйской позе, и в том, как остальные трое оглядывались на него.
Едва заметно я кивнул Белому на кряжистого. Белый взглянул мельком; но мимоходом не получилось: взор его задержался. Тот безразлично смотрел на Белого. Необычные переглядки. Эти двое знакомы точно не были, но что-то общее их связывало. Лёгкой усмешкой дернулся уголок рта у стриженого — и тот отвернулся к окну.
Белый кивнул, мол, продолжаем. И операция та прошла успешно: двое из четверых клюнули.
До сих пор удивляюсь, почему нам тогда не навешали да водку не отобрали? Похоже, у этих граждан имелись дела поважнее, чем проучить зарвавшихся фраерков. Или стриженый, глядя на Белого, вспомнил себя в юности — и не дал «фас» корешам.
Возвращённый с того света сосуд оставался у своего спасителя:
И что за потребность была такая? На время мы успокаивались, а потом снова тянуло
Как примитивно давалось в юности душевное веселье!
Идея! Спущусь-ка в гастроном, да прикуплю ещё пару бутылочек. Одну мы уговорим точно, уж больно хорошо сидится. А вторую возьму в руки: «А давай, Белый, прокатимся на трамвайчике?». И рассмеёмся, как раньше.
Вернулся в комнату. Стакан мой оказался заполнен на треть, Белый булькал «Гостиный двор» в свою тару.
— Да не стесняйся, Александр Павлович! Записывай уже без конспирации.
Ослепляющая вспышка!
Испепеляет всё живое…
Тлеющие развалины…
Всё покатилось к чертям. Никаких посиделок-пошумелок, вопросов-ответов, шуточек-приколов. Пусть я навеселе, но это помню точно: визитной карточки я ему не давал. Собирался, но не успел. Не мог Белый знать моего отчества.
Значит, пока я тактично спускал воду из сливного бачка, тут шарили в моём пиджаке, документы разглядывали. Внаглую. Не зря я сомневался — он уже не прежний Белый. Зомбированный слуга системы — вот он кто теперь. Гэбуха и есть гэбуха. Что там нёс голубчик, про вторую производную? Наверняка вербануть хотел, втянуть в делишки ихние.
Белый наполнил свой стакан почти доверху, остатки вылил в мой. Получилось поровну. Миллиметров десять до краёв, хоть линейкой проверяй. Профессионал. В штатском.
— Ну что, на посошок? Костя, а ты можешь, как раньше? Как чай?
Мой сильнейший номер, он и это помнил.
Достав из холодильника чайную заварку, долил стакан доверху. Всплыли строки: