Олег Айрашин – Камуфлет (страница 25)

Доктор плохой; хороший не показывает, а смотрит. Ну, доктор, погоди!

Долго будешь слёзы лить Под моим окном.

С чего бы игривые мысли? Не иначе, откат после стресса. Кстати, может родиться ценное, стоит вожжи отпустить:

Мои мысли, мои какуны.

Ладно, с доктором проехали. Ну их к бесу, гнилую интеллигенцию. Кого бы попроще спросить?

Я спросил у слесаря, Слесаря-сантехника. Слесарь не ответил мне, Молча лишь послал.

Они что, сговорились? И потом, как это — послал молча? А, понятно. Учили нас в детстве, что пальцем показывать нехорошо. А палец показывать ещё хуже. Особенно средний. Совсем плохо, если половину руки. А целую руку можно — верной дорогой идёте, товарищи.

Ладно, дальше пойдём.

Я спросил электрика Петрова: Ты зачем на шею провод намотал? Ничего Петров мне не ответил, Только тихо ботами болтал.

Тьфу ты, с чего начали… Классика бессмертна, остальное лишь производное от неё. Так сказать, вторая производная.

 ВТОРАЯ ПРОИЗВОДНАЯ — это же знак!

А детонации нет. Ключевая фраза висит в одиночестве, в мысли не отливается.

А чего я всё мужиков спрашиваю?

И пошли тотчас оне Все к евоновой жене.

К евоновой — это к чьей? Электрика? Жена электрика выше подозрений. Погоди, если он того, в ботах, то какая она жена? Скорее вдова.

Пей «жигулёвское», кушай лимон! День твой последний пришёл, гегемон![24]

Привет от Фрейда? Месть хамоватому сантехнику? М-да, свежая мысль. Относительно. Так сказать, второй свежести. А что значит вторая свежесть? Известно — тухлость, для здоровья опасную.

Стоп! Опасность — вот главное. Не хотят, чтобы над этим я думал. Столько преград, и нешуточных. В чём зерно? Не будильник, другое. Сны… Влияние!

Именно так. Давят на мысли во сне, когда защита отсутствует. И сила воздействия безгранична. Захотели стереть затмение — и я забыл. Да что там, амнезия-то всеобщая. Смотрят — и не видят. И с аэропортами так же.

Тогда почему запомнился музей Брэдбери? Знание нежелательное, а сохранилось. Колонна и затмение — в чём тут разница? А, я же тогда я записал, про хромосомы-то! Бумага правду помнит.

Вот оно! Фиксация вне собственной памяти. Верно выдал прапорщик: «Если вы такие идиоты, что ничего не можете запомнить, то заведите записную книжку. А если и это не поможет — заведите вторую, как это сделал я».

Но ведь надо ещё захотеть записать. Тоже канал влияния. Не так всё просто.

А кстати, что за бумажка у меня в руке?

«Сотрудник I уровня Константинов.

Вам надлежит немедленно явиться…»

Ёклмн, я ведь лишь один адрес отработал! И Калганов там, не к Ночи будь помянут, и пан Вотруба остался. В Академию надо по-любому. Заодно к Сергею загляну, вон как буксую, без поддержки-то.

Что на часах? Двенадцать ноль-ноль — и стрелки замерли. Естественно. Перевести на пять минут вперёд, глаза закрыть, заводную головку притопить, глаза открыть…

Ступень седьмая

Суета несусветная

Начальство разделяется на низшее, среднее и высшее по степени причиняемого им вреда.

С кого же начать? Вольдемар — тут по любому надолго. А с Вотрубой непонятно — через пять минут отпустит или три часа промурыжит. Но уж лучше так. А коль начнёт он муму тянуть за хвост, прямо скажу: меня Калганов дожидается; не обессудь, куманёк, Боливар не вынесет двоих.

Вспомнилась первая встреча с главбухом. Табличка на двери — «Пан Вотруба» — мигом вернула во времена «Кабачка «13 стульев», суперпопулярного советского телесериала. Да ладно, подумал я, бывают же совпадения. Но, увидев круглую плешь и чёрные усики — один в один с персонажем — обалдел. Сидит себе, счётами щёлкает, на квадратные глаза мои — ноль внимания.

Потом Сергей мне объяснил, что чудо это в Академию именно за экстерьер и взяли. Приняли с условиями: фамилию меняешь на польскую и проходишь бухгалтерские курсы. И понты чтобы держал — нарукавники там, счёты деревянные. Вот и прижился пан в Академии, как тут и был.

— Пан Вотруба, приглашали? Константинов, из пятого.

— А-а-а, наконец-то, наконец-то, голубчик. Заждались мы вас! И где же отчёт о последнем погружении?

— Какой отчёт, Пан Вотруба? Мне ещё четыре ступени шлюзоваться.

— Так-так, про ступени вы помните. А что смету на шесть порядков превысили — это как? Посмотрим, что у нас тут.

Он достал папку с тесёмками.

— Так-так-так. Комплекс мобильный ракетный — один штук; Феликс железный кондиционированный — один штук; фугас вакуумно-ани… аннигиляционный, вертикально-направленного действия, тридцать килотонн — один штук… Тридцать килотонн — тяжёлый какой, надо же! А он вам потребовался — зачем?

— Сам толком не знаю. Наверное, камуфлетный взрыв сотворить.

— Камуфлетный — это как? В смысле — что означает? — Главбух вопросительно уставился на меня.

— В нашем случае — невидимый поверхностному наблюдателю. Это всё, пан Вотруба?

— Нет, ещё вот… Система активного гашения света и звука, кольцевая, скрытая — одна штука; вода океаническая натуральная — сорок миллионов метров кубических; реабилитация территории полная; ну, дальше мелочи, сами обсчитаете.

Вот ненавижу эту тряхомудию — сальда-бульда, прибля-убля, сумма прописью. Подсчитать да обосновать? Это не ишака купить. А тягачи военные нынче почём, кто подскажет? А серп и молот? Вспомнил, вспомнил, где их раньше видел. На ВВЦ[25], бывшей вэдэнэхэ[26]: скульптура Мухиной «Рабочий и колхозница». И звёзды рубиновые — вылитые кремлёвские. Скоммуниздили, значит, а через меня списать хотят!

Постой-ка, что он сказал, первое самое? Комплекс мобильный ракетный? Не было комплекса. Тягач был, Эдмундыч был — а ракеты не было.

Это что же, и «Тополь» хотят на меня повесить?! Тут не деньгами, здесь куда серьёзнее пахнет. Эх, родина-мать… Как же я устал, уехать бы куда. Чтобы в белых штанах и на латиноамериканском языке. В Аргентину, в Ебунас-Райнис. Амиго?! О, пэрдонэ, Фрейд попутал.

— И что будем с денежками решать? — прервал мои мечтания пан Вотруба.

— А что денежки? Откуда проблема, не понимаю. У Академии ведь ресурсы безграничные. Или на Солнце водород кончается? Списать, да и всё. Первый раз, что ли?

— Не надо меня учить, — насупился главбух. — Мы тут уже поработали, сметку прикинули. А денежков за вами, — он придвинул счёты к себе, костяшки забегали по спицам, — плюс двести рублей суточных… Это будет ровно десять миллиардов тридцать восемь миллионов двести сорок одна тысяча триста четырнадцать рубликов. Как обоснуете, голубчик мой транжиристый? Иначе-то ведь возмещать придётся.

А правда — как? Отчего Провал размером с Лубянку? Почему не лужа с шариками от пинг-понга? Да откуда мне знать? И зовут меня не Зигмунд, и фамилия не Фрейд. Ну люблю я масштабные вещи! А почему? Натура такая, от природы широкая. Или наоборот — скромная, по причине зарплаты, не совместимой с жизнью.

— Десять миллиардов столичный бюджет не потянет, — нудил главбух, — выползет недостача. Экономней надо работать, голубчик, экономней.

Столичный бюджет? Все соки из России сосут, а как делиться, так фигушки… Погоди-погоди…

Перед глазами возникла фантастическая картина: Лужков отмахивается от Счётной палаты моим отчётиком. Вот это прикол! А я-то купился, как ребёнок.

— Ну, Пан Вотруба, вы же и фрукт! Что ли в Академии день смеха дополнительный? Ловко разыграли, а ведь поверил. Не зря вас из «Кабачка» притащили — наш человек! «Столичный бюджет», это ж надо… Дайте руку пожать, кормилец.

Но пан Вотруба веселье разделить не спешил. Нахмурившись, угрожающе понизил голос:

— Оставьте-ка смефуёчки, голубь мой жизнерадостный. Никто из кабака меня не вытаскивал, и вообще я непьющий. А вы часто в Академию-то заглядываете?

— Да в последнее время всё как-то некогда.