Олег Айрашин – Камуфлет (страница 27)
— Ты мне это прекратите. Молчать надо, когда со старшими разговариваешь.
Брёвин убрал «Монтеграппу» в хрустальный гробик.
Ё-мое! Выдержу ли?
— Так вот, э-э… как вас там… (Я смолчал). До нас дошли сведения, что в стенах Академии вы слов не таких употребляете. Выражения используешь всякие, которые возбраняются (У, ё…!). И тем самым производите, — выдвинув верхний ящик, он скосил туда взгляд, — производите структурно-лингвистическое… хм… попорчение языковой ментальности.
— Простите, Вольдемар Модестович, не понял. Попу… чего? В смысле — кого? Или уж тогда — чью?
— Ты мне это прекратите, понимаешь, — насупился он. — Нельзя так вести. Вы попортили лингво-вербальные межличностные отношения в нашем секторе. Как результат — отдельные члены заразились и, невольно будучи, тоже применяют.
А, всё равно не подпишет.
— Хотите сказать, я навёл порчу на лясоточение?
— Э… как вас там… под нашим эгидом числишься, а слово «порча» применяете? У нас учреждение научное, а не секта фанатичная. А потому употребляем выражения (очи долу), адекватно отражающие смысл, имманентно присущий именно этим словам и выражениям. Я доступно излагаю?
Ох, блин, тяжело дышать в газовой камере. Но где ж я слышал эту изощренно-хамскую, изящную до гениальности фразу:
Стоп, что-то не так. Молчит. Калганов молчит — это ж надо. Ага, ответа ждёт. На предмет доступности. Похоже, он свои труды на мне проверяет? Терять нечего, немного нажмём.
— Насчет доступности я бы так сказал, Вольдемар Мудестович (лишь буква поменялась, но как отчество стало… имманентнее, что ли), — он вздрогнул, но не ответил.
— Крайне глубокий дефицит освещения вопроса, практически адекватный таковому в анусе у американца африканского происхождения. Непонятно? Темно, говорю, как у негра в жопе. Так доступно? Видите, очень даже имманентная адекватность получается, Вольдемар… Мудистович.
Да, такого Калганова-Брёвина я ещё не видел!
Он вскочил и навис грозовой тучей:
— Мальчишка! Надо себе отдавать — я бессмертный! А ты не отдаваете. Мы на вас возлагали, а ты не оправдываешь. Из-за таких, как вы, — метал он молнии, — нынче на Материке вся мо́лодежь такая. Сперва сначала ваших слов наслушают, а там, — он слегка споткнулся, — а там известно что бывает.
— Известно что кому?
— Это самое начнут… половым сексом развратничать.
— Угу. И онанизмом мастурбировать.
Мама, роди меня обратно, не могу больше этого динозавра слушать. Эх, антистеплер бы — в самый раз! Не говоря уже о шиле.
— Нет уж, милейший Вольдемар Модестович! Это из-за ваших братьев по разуму на Материке восьмая часть суши мочой обоссана.
— Хватит, — он зловеще нахмурился. — Бесчинствовать среди тут не имеете. Тут вам не здесь.
Сгрёб со стола мои бумаги — и в клочки.
— Впредь до погашения расходов, — он мстительно улыбнулся, — вход в Академию тебе ограничен. Лишь по вызову старших по уровню.
Обрывки полетели в урну.
— Вон отсюда! Иди.
Нет, сегодня точно не мой день. И куда же меня послали?
Статус-кво я восстановил сразу за проходной. Помешкал секунду, — что-то будет? — перевёл часы обратно, на двенадцать ноль-ноль. Голова закружилась — впереди замаячила грядущая ступень эскалатора.
Ступень восьмая
Дорога
Не велика радость подниматься всё выше, если по-прежнему остаёшься на лестнице.
Дорога. Не поле, не берёзки и не речка; дорога — вот настоящий символ России.
Машин не было, ни единой. И тишина.
Откуда ни возьмись, прямо посреди дороги — лестница. Высоченная, со ступеньками бетонными — и такая тут неуместная. Ни обойти, ни объехать. А за ней снова большак, прямой да ровный; и дальше путь хорошо просматривается.
Неспроста эти ступенечки. Да и налазился я по холмам-пригоркам в своё время, на Материке-то… На Урале, куда ни пойдёшь, всё в гору.
А чего рассуждать, время транжирить? Разве у меня есть выбор?
Таки да! Оказывается, от главной дороги узкая колея отходит — и дальше снова с большаком сходится. И никаких дурацких лестниц посреди просёлочка.
Чего тут раздумывать? Сворачивай, да и топай себе плавно в горочку. Градиент высоты положительный — из виртуала в реал ведёт, однозначно. Но ближе к концу просёлка — многоэтажка торчит. И костяшка эта доминошная обзор перекрывает. Казалось бы — ну и что с того? Но почему-то кольнуло: опять распутье, точка бифуркации.
Но таки лучше, чем по крутым ступеням. Ходу, ходу.
Нежданно-негаданно — гаишник нарисовался. Пузатенький, униформа серая, и на животе — карман-клапан, словно сумка кенгуриная. Да ещё с вышитой красной надписью:
Охренеть…
Резво машет Сиканчук палкой полосатой. Ба, да это же тот самый, из оцепления. Выдали ему, значит, новую форму. И жезл — взамен того, что чёрный спецназовец исстругал.
Ух, как они там в лёжку валялись. Зато ни раненых, ни убитых. Не зря, не зря предки наши акустическое оружие уважали. Соловей-разбойник с его свистом-посвистом. Или это… ну как же… в школе проходили… А, вспомнил:
Сержантик-то — не узнаёт меня будто бы. А сам небось только и думает о моих баксах-двадцаточках. Накось-выкуси. Нету закона — пешехода ошкурить за превышение скорости. Или уже приняли? А пусть докажет тогда.
— Гражданин, остановитесь. Проводится операция «Вихрь-антипьянь». А ну-ка, дыхни, — и трубочку суёт известную.
— Бессмысленно.
— Я сказал — будьте любезны.
Реакция положительная. Ну да, после вчерашнего-то.
— Гражданин, пройдёмте.
Да некогда мне прохаживаться.
— Послушай, сержант. Это эндогенный алкоголь, организм его сам внутри себя вырабатывает. В телах славянской национальности — обязательно. Адаптивная реакция на суровые окружающие условия. Ферштеен? Нихт ферштеен. Мои труды читать надо. А не веришь — ну-ка, сам дыхни (Хрен тебе, а не баксы с Джексоном).
— Чего?
— Я сказал, будьте любезны.
Реакция положительная: наверняка после оцепления стресс снимал.
Вперёд, вперёд — лишь ветер в ушах. А вслед едва слышно доносится:
— Гражданин, эта дорога… э…о…у…и.
Козе понятно, что это дорога. Я продолжил свой путь.
Ещё странность: обочины от полотна вниз уходят, чем дальше, тем сильнее. Дорога сама по себе, остальное отдельно. Неприятно, блин.
Издалека доносится: