Олег Айрашин – Депортация (страница 4)

– По Фаренгейту.

– Во, точно. Наливай, Палыч. Поехали!

Я наполнил бокалы.

– Ага. Он сказал: «Поехали!» – и махнул стакан.

Мы дружно выпили. Мишаня тут же набросился на мясной салат.

– Вкусно!

– А винцо тебе как?

– Годится, – отозвался Мишаня с набитым ртом.

– Хванчкара, однако.

– Я слышал, у Сталина любимое вино было.

– Ага. Но ещё сильнее красный вождь ценил киндзмараули. Тоже красное. А чтобы раскусить соратников, переходил на слабенькое маджари, всего три градуса. Выпьет за вечер пару бутылок – и ни в одном глазу. Восточное коварство, сам понимаешь.

Мишаня уже наворачивал жаркое, беспокойно оглядываясь по сторонам. Достал смартфон, пальцы тыкнулись было в экран, но мой гость тут же передумал. Что‑то его тревожит.

– Сам-то как? – спросил я. – А Татьяна? У вас всё в порядке?

Мишаня бросил на меня затравленный взгляд.

– Вот не люблю я шибко грамотных баб. В женщине главное вовсе не ум. Я так считаю.

– Х‑м… Верно, Мишаня. Важно, чтобы она тебя понимала. И поддерживала во всех начинаниях.

– Не, Палыч. Главное у женщины – это жопа.

Ну всё, Мишаня в своём репертуаре.

– Полезная штуковина, что и говорить, – поддакнул я. – Без неё никак. Ни посидеть, ни покакать, не за столом будет сказано. Но чтобы – главное? Нет, Мишаня, здесь ты не прав.

– Не, Палыч. Жопа – всему голова. Если она вот такая, – положив вилку на стол, он изобразил руками два крутых холма, – ну, женская чтобы, вот тогда будет полное взаимопонимание. А ум бабе лишь мешает.

– Частично я с тобой солидарен. Чтобы у женщины – и мужская волосатая задница? Категорически возражаю! Но всё же на первое место её, – я тоже очертил два полушария, – не стоит. Женщина, твоя женщина – ради которой хочется расти.

Мишаня уплетал мясо, а я продолжил.

– С которой интересно помолчать. Да это не только к женщинам относится. Почему, думаешь, мы дом купили здесь, в Чехии? Хотя после ста грамм и в России неплохо

– А после двухсот – просто замечательно, – кивнул Мишаня.

– Вот именно. Здесь вот, – я махнул рукой с вилкой в сторону окна, – мы потому, что чехи – люди интеллигентные. Не достают почём зря.

Я снова наполнил бокалы.

– Мишаня, а ты с чего это вдруг… Скажи, у тебя с Татьяной не ладится? А?

– Ладно, Палыч. Разберёмся, если что. Или не разберёмся. Сами.

Ага, то‑то жор на него напал. Заедает стресс, не иначе.

– Ну, как знаешь. Может, немного прогуляемся? Покажу тебе наши владения.

– Давай. – Мишаня, оглядев стол, нехотя поднялся.

Мы вышли к парку. Июльское солнце с утра еще не жарило. Бредя под сенью цветущих лип, хотелось вдыхать и вдыхать их медовый аромат.

Мишаня долго молчал, что для него необычно, и вдруг спросил:

– А ты, Палыч, помнишь, как мы в Америке?.. Ну, команда наша…

Как не помнить! Америка… Негры и латиносы. Доллары. Жара. Нашей команде тогда удалось пробиться в число избранных. Лучших, так сказать, представителей человечества. Да, команда… Мишаня, Татьяна, Леночка. И ещё Вараксин. Никто из нас не знал, что Игорь Маркович, как и сам я, был внедрён в нашу группу от Академии метанаук. А чтобы свести концы с концами, первый сектор позднее имитировал гибель Вараксина в автомобильной аварии.

И вообще тогда всё пошло не по плану. Точнее, пошёл в ход план Б: вместо спасения лучших решили изолировать худших. Так появилась Большая зона – огромная территория в Западной Сибири, куда депортировали чуть не всех преступников планеты.

– Ещё бы! – кивнул я. – Хорошее было время.

– И все люди равные были, можно сказать, ну, без эликсира этого.

– Согласен.

– И Танюха, хоть она и тогда выпендривалась. Но потом‑то ведь пошла за меня. – Взгляд его остановился на листе шиповника.

– Глянь-ка, бабочка. Да какая большая! Я слыхал, они живут неделю, не больше.

– Да, но время для них течёт иначе. Бабочки проживают полную жизнь, а люди им кажутся тормозными, как черепахи.

– Да, Палыч. Мне ведь уже шестьдесят пять. А ничего толком… Детей мы так и не захотели.

Подумалось: «мы» – это про Татьяну.

– Мишаня, взгляни‑ка ещё на эту бабочку. Пойми, ведь главное не протяжённость жизни, а…

– Удовольствия?

– Не надо упрощать, мы же люди, а не животные или насекомые. Наполненность смыслом – вот что важно.

– Да какой смысл, Палыч! Ну сколько ещё мне осталось? Недолго буду ей глаза мозолить.

– Перестань! На самом деле тебе всего пятьдесят пять. Ведь социальную дозу выдали всем. Кроме отселенцев в Большой зоне, само собой.

– Ну да, бросили нам подачку. Маленькую розовую пилюльку. А что толку?

– Мишаня, ты получил дорогущий подарок, десять лет жизни! Чтобы разогнаться, вполне достаточно. Эх, Мишаня, нам ли быть в печали!

– Вообще-то да. Только у меня вот не вышло. Как ни бился, всё зря. Эх, проснуться бы, а мне только тридцать. Да пусть бы и сорок. Но просыпаюсь взаправду – и что? Жизнь кончается, а у других‑то не так. Это несправедливо! Вот раньше… Жили ведь люди без эликсира этого чёртова.

– Стоп, я понял. Татьяна? У неё с эликсиром…

– Да-да, – перебил Мишаня. – Она‑то как раз поднялась.

– Должен тебя огорчить, дружище. Похоже, супруга тебя не любит.

– Это как это? – Он резко остановился.

– Как сказал классик, тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит5.

– Ты это к чему, Палыч?

– Татьяна могла бы и поумерить обороты. Это я про биохрон6^*.

– Ты чо?! Для женщины возраст, ну, сам понимаешь. Поумерить, как же! Это же типа самоубийства, бляха‑муха.

– Огорчу тебя ещё разок. Ты её тоже не любишь.

Мишаня вопросительно смотрел на меня. За разговорами мы не заметили, как приблизились к маленькому морю.

– Кабы любил, мог и усилить свои амбиции.

– Да ну тебя! Я и так чего ни пробовал. Хоть кол об стену теши – всё херня получается.

– Мишаня, взгляни‑ка. Это наше море.