Олег Айрашин – Депортация (страница 3)
Вот ради этих слов и стоило двадцать лет пахать над книгами!
Пологий берег маленького моря плавно переходит в склон поросшего мягкой травой холма с ровной как стол вершиной. Этот пригорок, окружённый молодыми соснами – любимое наше место. По кромкам плоской полянки тянутся кусты шиповника, придавая особый уют милому сердцу мирку. С удобной скамейки открывается вид на неохватные – как в России – поля. Нескончаемая череда светлой и тёмной зелени пленяет взгляд – так и не терпится побродить по добрым просторам.
Вниз убегает неширокая тропинка, ведущая к дому. Наш дом срублен из лиственницы и украшен деревянной резьбой. Лёгкая, плывущая над цветами и травами конструкция держится на невидимой опоре, словно корабль над зелёными волнами. Дом способен поворачиваться – глядя в одно и то же окно, можно встретить рассвет и проводить солнце за горизонт.
Тут всё настоящее. Не приторные красоты, столь любимые туристами, и не курортные горы. По правую руку от входа в дом разбит тенистый парк. Особенно хорошо здесь в апреле. В России, на далёком Урале, апрель – самый противный месяц: снег уже сошёл, а трава ещё не появилась; в городе холодно и неуютно. А здесь – свежий запах сирени вперемежку с благоуханием яблоневого цвета или дурманящим ароматом шиповника.
И сейчас, в разгар лета, в парке чудесно. Аллеи, где липы смыкают густые кроны и в самые жаркие дни дают прохладную тень. Шёпот сочной травы – не газонной, а природной травы‑муравы, какая обычно заполняет лесные опушки – так и тянет пройтись босиком. Растущие повсюду полевые цветы покоряют скромной красотой. Молодые берёзки, стоящие поодаль, приветливо машут листьями. Можно часами бродить без устали – мысли бьют фонтанчиками и сами просятся на бумагу.
Но где же такое возможно? Вопрос на засыпку: а где русскому человеку живётся лучше всего? Отчего‑то чаще не в России. Но где же именно? Ответ я нашёл давно. И название этой местности созвучно сочетанию «Мой рай». Моравия, прекраснейшая часть замечательной страны.
Всю жизнь Чехия влекла меня к себе. Первые звоночки донеслись ещё в юности: Швейк. Только здесь мог он родиться – здоровый, светлый, неунывающий славянин. И ещё – «Лимонадный Джо», убойный пародийный вестерн. Недаром после выхода фильма в прокат во многих городах как по команде появились «Триггер‑виски салуны», и не в одной лишь Чехословакии.
Впервые очутившись в Моравии, я бесконечно бродил по холмистым равнинам, словно узнавая и вспоминая…
И главное – люди. Представьте такой опыт. Вам предлагается пару лет прожить на необитаемом острове в компании из пяти человек. Или десяти, неважно. Вы не вправе выбирать пол, возраст, характер. Тут дело случая. Но будущие соседи должны быть одинаковой национальности. Вам следует отдать предпочтение одной‑единственной.
По зрелом размышлении я свою приверженность обозначил. Никого не хочу обидеть, но дорогих россиян отбросил сходу. А вдруг попадётся разбойник с сизым носом? Или гиперактивный борец за справедливость? Сегодня он с себя последнюю рубашку снимет, да. А завтра заметит, что по стаканам разлили не поровну – и за нож схватится.
Первым номером у меня идут белорусы. Работящие и прилежные, искренние и душевные – те качества, что мы, русские, приписываем себе, куда характернее для наших славных братьев.
Второе место в системе длительного общежития я бы отдал евреям. Они книжки умные читают, беседы мудрые ведут; с ними интересно, у них всегда есть чему поучиться. Хотя нет, лучше воздержусь: в этом маленьком Израиле я рискую-таки стать нацменом.
Чехи – вот кто вне конкурса в моём мысленном эксперименте. Их спокойная приветливость, сдобренная юмором, тихое достоинство, природная красота в любом возрасте, терпимость к чужим недостаткам – сочетание, каких мало.
И что ещё делает Чехию желанной – то, что в этой стране отсутствует. А нет здесь суеты, погони за успехом. Бог миловал от агрессии. Выпивший, и даже крепко выпивший чех не превращается в зверя или животное. И да, чехам не свойственно русское раздолбайство; но миновала их и немецкая заорганизованность.
Осознав, насколько близка Чехия моему сердцу, я приложил немало усилий, чтобы обзавестись тут вторым домом. Вторым – ибо в преклонном возрасте негоже отбрасывать прошлую жизнь, ломать привычки и радикально менять культурный код. В России остались друзья и дальние родственники. Но вот уже семь лет чешский дом служит нам летней резиденцией. А лето в Южной Моравии настоящее, и длится больше полугода, а не два‑три хилых месяца, как у нас на Урале.
И уютный дом в красивейшем месте Центральной Европы, и зелёный холм, и парк, и мини‑море – всё это наша собственность. Ну, почти наша: недвижимость мы взяли в кредит. Процент небольшой, хотя деньги немаленькие. И не просто деньги – витабаксы.
Я вновь окинул взглядом наше «поместье». В прежние времена такое показалось бы неслыханной роскошью. Но всё меняется. Вот и те зелёные просторы – многие километры до горизонта – могут стать нашими. Вполне, лет через тридцать‑сорок.
Почему‑то вспомнился Ратников, последний с ним разговор – и я вернулся обратно в дом. Здесь, в отличие от Академии, кабинет у меня просторный. Даже с элементами роскоши, главный из которых – диван. С возрастом особенно проникаешься китайской мудростью: лучше лежать, чем сидеть.
Вот и сейчас я прилёг на элемент роскоши. И произнёс:
– Евровести. Рингхальс.
В центре комнаты возникла объёмная картина – развалины блока атомной станции. Робот‑скорпион разбирал груду бетонных обломков, а робот‑бульдозер сгребал строительный мусор в большую кучу.
Включился бодрый закадровый голос.
«Первомайская катастрофа на шведской атомной станции “Рингхальс” привела к выбросу в атмосферу огромного количества радионуклидов. Для обследования и очистки загрязнённой территории в очаге аварии широко используется роботизированная техника».
«Скорпион» встал на перекур, а комментатор продолжил.
«Облучение штатных профессионалов сверх допустимых норм запрещено европейскими законами. Но мобильные роботы применимы не везде. И тогда на выручку приходят ликвидаторы‑добровольцы».
А вот и наши красавцы, в противорадиационных комбинезонах, похожих на костюмы первых космонавтов. На оранжевом фоне, на груди и спине – партийный логотип: две чёрные совмещённые буквы – «П» и «М» – внутри белого квадрата. Партия муэрте, а в переводе – партия смертных.
Первое время я не понимал, почему многие муэртисты сразу после аварии в Рингхальсе буквально ринулись в ликвидаторы. Но потом дошло: ведь основная масса партийцев – безработные. Прозябать на пособие не круто, совсем не круто. А тут и деньги, и статус, да.
«Как вы знаете, недавно введены новые санитарные нормы, – продолжил комментатор. – Они касаются опасных работ, связанных с попаданием радионуклидов в организм. Теперь при внутреннем облучении требуется визуализация радиоактивности органов и тканей. Что это значит? Ликвидаторам вводят специальный препарат – визурад. Радиоактивные изотопы начинают испускать свет – и радиация, накопленная телом, становится видимой».
«Смотрите, смотрите! – не унимался незримый комментатор. – У двоих ликвидаторов светится гортань. Красное свечение вызывает радиоактивный йод, ведь он концентрируется в щитовидной железе. А вот, – камера сместилась влево, – знаменитый скелет ликвидатора, так пугающий несведущих людей. Его даёт стронций. Этот элемент похож на кальций. Стоит стронцию попасть в организм – он разносится по костной ткани, и скелет сияет белым светом».
Хм‑м… Тема-то моя, и эти страсти по радиации мне как писателю – на руку. Чем крупней будут тиражи моей книги, тем быстрей мы рассчитаемся за дом. Верно заметил поэт: хорошо быть электриком в тёмной стране4.
«Евровести» отключились, и тут со стороны входа раздался певучий звонок. Кто бы это? Ах да, Мишаня… Мы же договаривались.
Мишаня был большой и рыжий. Улыбка во всю ширь и шевелюра на полнеба: гость мой выглядел очень по‑русски.
Знакомство наше состоялось почти сорок лет назад: мы вместе участвовали в спасении лучших представителей человечества от смертельной солнечной вспышки. Но Мишаню использовали втёмную: секретным проектом занимался первый сектор. О нашей Академии метанаук Мишаня даже не подозревал.
Нынче мой приятель, и прежде не худенький, располнел, даже расплылся, потерял фигуру.
– Ну, здоро́во, Палыч! – забасил он, распахнув объятия. – Широко живёшь! А найти тебя запросто, тут на три вёрсты вокруг ни души. Ничего, что я машину отпустил?
– Рад видеть, земляк. Машину? Нормально… Осторожней, раздавишь ведь! Ну и могуч ты, братец! И пожрать поди всё так же непрочь?
– А то.
– Здесь это легко: «Шеф‑повар на час» – и нет проблем. Давай‑ка за стол, Мишаня, успеешь ещё осмотреться.
– Правильно. Ты – не ты, пока не выпьешь.
– Ну-с, приступим. Ты как насчёт бехеровки? Аперитив, а по-нашему – для аппетита.
– Да не, Палыч, как‑то мне она не очень… А на аппетит и так не жалуюсь.
– Тогда что – вино? Или коньяк?
– И водку. – Мишаня жадно оглядывал стол.
Я выставил бутылку хванчкары.
– Начнём с вина. Америку‑то вспоминаешь? А, Мишаня?
– Да-а-а… – Взгляд его затуманился. – Логово… как её… демократии. Жара там стояла лютая. Сто градусов, ну, по Гринвичу. Или Рабиновичу?