Олег Айрашин – Депортация (страница 10)
За какие‑то полчаса потерять всё! Но за что, за что? Кому я перешёл дорогу? Узнать, кровь из носу узнать! Утрату не вернуть, но хотя бы…
Я вышел из дома – всё стало другим.
Не шелестит больше трава, не шумят листья. Лес утратил запах. Облака висят неподвижно, как нарисованные. А на море даже смотреть не хочется.
Похоже, закончилась безмятежная жизнь. Проклятущая пятница! У‑ух, это тринадцатое!
Глава 3. Боевой вызов
Порой кажется, что весь мир против тебя. Мечтаешь, планируешь, а потом – р‑раз! – и всё идёт крахом. И что дальше – неизвестно.
Превозмогая боль в плече, в растерянности бродил я по дорожкам парка. Поникла трава на полянах, застыло убогое море, сгинул дом, провонявший горелой серой. Я очутился в другом измерении, будто вернулся в прошлое: банкрот, неудачник, без надежды на интересную, обеспеченную и долгую жизнь в любезной сердцу стране. Окаянная пятница!
Что такое? Снова чужой звук, словно стрекочет огромное насекомое. Всё ближе и ближе. Да что же это?! В воздухе, трепеща громадными крыльями‑лопастями, висит стальная стрекоза. Повернувшись вокруг оси, вертолёт опускается, приземляясь на вершину холма.
В зелёном тулове открывается овальная брешь, на траву прыгает пассажир. Знакомая плотная фигура. Уверенно спускается по тропинке… Вараксин! Правая рука Ратникова, руководитель группы активных действий первого сектора. Привет из Академии.
– Извини, Александр Павлович, без приглашения. – Мы пожали друг другу руки. – Ну и видок у тебя… А чем тут воняет, как на пожарище? Но вроде бы всё цело?
– Всё цело, говоришь? Увы, не всё… Зато ты, Игорь Маркович – как всегда, благоухаешь парфюмом. Будто не из военного вертолёта выскочил. А…
– Это боевой вызов, – ответил он на незаданный мною вопрос. – Ты ведь у нас в резерве, правильно? Именем Академии приказываю!
– Да, – кивнул я. – Всё хорошее быстро кончается.
– Что насчёт семьи? Тебя не потеряют?
– Всё в порядке. Жена и внучка – в России, сын в Эквадоре.
– Продумай легенду для супруги, куда исчезаешь. Мы забираем тебя надолго. Как там… А, вот: Штирлиц вёл двойную жизнь и очень надеялся, что хоть одна из них сложится удачно.
– Да уж. Слушай, а что сейчас…
– На военный аэродром, с натовцами договорились. И в Москву, к Ратникову.
Гул двигателя, жужжание лопастей – низкие шумы мигом наводят дремоту. Вскоре пришёл и настоящий сон, со сновидениями. Бреду я тропинкой, что проходит по верхушке каменного гребня. Слева и справа – пропасть. Навстречу идёт Мишаня. Нам же не разойтись! А он и по сторонам не смотрит, пялится в смартфон.
– Мишаня!
Не слышит. Толчок в плечо… Как больно! Я падаю в пропасть – и просыпаюсь в холодном поту.
Вараксин смотрит недоумённо. Я киваю, мол, вздремнул. Но к чему бы такой странный сон? И это чувство смертельной угрозы. Хотя да: Мишаня ведь предупреждал меня о злопамятном Аспидоне.
Ага, как же! Пока мы хванчкарой баловались, отмороженные партийцы, подслушав наш разговор, доложили шефу. И повелел он изничтожить Константинова! Те за кислотой сгоняли, заодно прутьев стальных под окном навтыкали. А пока я Мишаню до выхода провожал, они лестницу скользкой гадостью заляпали, компьютер подожгли и флешку растворили. Да ещё нагнали жути звуками страшными. Как в дурном триллере.
Сердце замерло, словно при падении в пропасть: вертолёт снижался. Что там?
Аэропорт, самолёт грязно‑зелёного цвета.
Только разместились в креслах, титановая птица резко взяла разгон, меня прижало к спинке – и вот мы уже в воздухе. На табло высвечивается время в полёте – 0:42. Успею ещё покемарить.
Двух месяцев не прошло с последней встречи у Ратникова – и вновь мы на минус тринадцатом этаже.
На часах возле сейфа было двадцать минут до полуночи. Значит, не обошлось. Но что же стряслось?
В кабинете, кроме хозяина, присутствовал и Вараксин. В двух словах я поведал о своих невзгодах. Игорь Маркович задумчиво почесал залысину.
– А ведь беды Александра Павловича могут быть связаны с… – Он оборвал фразу. – Быть не может, чтобы в один день… Правильно?
– Пожалуй… – согласился Ратников. – Тогда с пострадавшего и начнём. – Он развернулся ко мне. – Стало быть, у тебя учинили погром? И уничтожили рукопись?
– Да. И комп, и флешку. Её, похоже, растворили в царской водке. Но почему‑то серой воняло, жуть.
– Кислый раствор следовало быстро нейтрализовать едким натром, – Ратников умел шутить в любой обстановке.
– А где бы я его взял?
– Тогда этим, как его, едким калом.
– Жаль, тебя рядом не было…– ответил я.
– Постой, ведь раньше ты всё на бумаге распечатывал? А тут что помешало?
– Да вот сглупил, электронам доверился.
– А восстановить по памяти?
– Дохлый номер. Семь лет, понимаешь? Я над рукописью семь лет работал! Нет, второй раз такое не поднять.
– Ясно, – кивнул Ратников. – А с лестницы упал – тоже сам?
– Намазали слизью какой‑то, я и покатился. Должен был в окно вылететь, прямо на стальные колья. В палисаднике воткнули, остриём вверх, точно бы нашампурился.
– Считаешь, пытались убить?
– Наверняка.
– В местную полицию обращался?
– Не успел.
– Вот и хорошо. Пусть‑ка наши спецы посмотрят.
– Ну разумеется.
– Что‑то ещё необычное?
– Вроде бы всё.
– А как же гость, Александр Павлович? – вмешался Вараксин. – Ты рассказывал…
– Да, сегодня, как раз перед тем, как… Мишаня ко мне приходил.
– Мишаня, это который? Уж не Котов ли? – спросил Ратников.
– Он самый. Неужто помнишь?
– Захочешь – не забудешь. А к тебе он – зачем?
– Мишаню охмурили муэртисты. Он у меня совета просил, вступать ли в их партию.
– Подожди, а может, это он как-то причастен?..
– Кто, Мишаня? У него же на лице всё написано. Да и не отлучался он никуда.
– Но ведь вы с ним общались, выпивали? Верно?