Олег Айрашин – Депортация (страница 1)
Олег Айрашин
Депортация
Все события и герои вымышлены, любые совпадения с реально живущими или жившими людьми случайны.
Пролог
Первой распяли Швецию, но лишь один человек заподозрил неладное.
– Не нравится мне эта скандинавская история, – вздохнул Ратников, осторожно раскручивая коньяк в пузатом бокале. – Ох, не нравится…
Я понял его с полуслова.
– Чего уж хорошего… Авария седьмого уровня, выше некуда.
– Суть не в том, Костя. – Сделав глоток, он поставил бокал на стол и пригладил пятернёй белоснежную шевелюру. – Атомная станция в Рингхальсе – там не просто радиационная авария. И она не нравится мне.
Ударение он сделал на последнем слове.
«Костя» – не имя, а производное от моей фамилии – Константинов. Моё настоящее имя – Александр.
Анатолия Ратникова я знаю давно, с ещё советских времён. Когда девушки любили поэтов, учёных и космонавтов; когда все анекдоты были смешными, а ёлочные игрушки радовали не только глаз, но и сердце; когда спиртного имелось два главных вида: белое, то есть водка, и красное – так называли вино, любое вино, даже белое, причём стакан вина вызывал неукротимую радость… Неужели всё это ушло? Неужели насовсем?
И тогда, в шестидесятые, Анатолия по имени мы тоже не величали; «Белый» – иногда зову его так и сегодня. Наедине, конечно. А полвека спустя, в 2006‑м, выяснилось, что Ратников, как и сам я – сотрудник секретной Академии метанаук. Теперь мой земляк и однокашник вырос в Академии до начальника первого сектора.
Как он сказал?
– То есть ты сомневаешься…
– Да, – ответил Ратников.
Поднявшись, он не спеша прошёлся по кабинету. Обстановка тут почти спартанская: середину комнаты занимает большой овальный стол с тремя креслами; компьютер у дальней стены, в углу – сейф, а по соседству –внушительные, с человеческий рост, напольные часы. Скудную меблировку смягчает небольшой столик. На нём початая бутылка коньяка, тарелка с нарезанными помидорами, кофейник, сахарница и портсигар с пепельницей.
За стеклом под ясным бирюзовым небом раскачиваются верхушки стройных сосен, хмельной их аромат дразнит ноздри. Обман, иллюзия… Откуда взяться лесу на глубине сорок метров? Да и окна в архирежимном помещении быть никак не может.
Интересно, зачем на сей раз понадобился я, скромный литератор из пятого сектора?
– А в чём вопрос‑то, Анатолий Борисович? В Чернобыле тоже неслабо бабахнуло, но ведь справились.
– И снова ты не понял. – Ратников опустился в кресло, которое просело под тяжестью мощного тела. – В Чернобыле разобрались быстро, по‑военному. И впредь подобного не допускали.
Вытащив из кармана сверкнувшую хромом зажигалку Zippo, он поставил её на стол.
– А в Рингхальсе… м‑м‑м…всё идёт как‑то неправильно. Месяц прошёл, а ничего не ясно. Ни черта! Вывод? Такое может повториться.
– Да ладно! – отмахнулся я. – В атомной энергетике риск тяжёлых аварий – десять в минус восьмой. Снаряд в одну воронку дважды не падает.
– Не скажи, всё зависит от плотности огня. – Приподняв бокал, он рассматривал коньяк на просвет. – Риск – это теория. А я нутром… как бы это… словно торф под землёй горит. Снаружи лишь дымком пованивает; огонь ушёл вглубь, но рано или поздно рванёт. Взгляни-ка на эти часы, – он кивнул. – Узнаешь время до конца света.
Напольное изделие мрачными контурами вызывало в памяти Вавилонскую башню; ломаный гребень недостроя из чёрного дерева венчал круглый белый циферблат. На Часах было двадцать три – двадцать.
– Однако… – заметил я. – Лишь сорок минут в запасе. Но почему так? Ведь ядерное оружие ликвидировано; да, залежалось в странах Большой дюжины, арсеналы гарантированного ответа…
– Почему, спрашиваешь… – Ратников покачал головой. – Точно мы не знаем. А вот насчёт Большой дюжины… А ну как опять сколотят агрессивный блок, хотя бы из пяти государств? Дружить сворой против кого‑то – древняя традиция человечества. А?
– Да. Но для чего тебе эта штука? – кивнул я на циферблат. – На Материке1* ведь Часы Судного дня тоже тикают… Подожди‑ка! А там время другое; твои спешат, на целый час.
– Присмотрись, тут ещё есть отличие.
– А, понял. – Я заметил третью стрелку, тонкую; она замерла на цифре «11». – Секундная стрелка?
– Ну разумеется.
Мы дружно опорожнили бокалы.
– И что это значит? – осведомился я.
– У нас, в Академии, нейросеть даёт сверхточный прогноз глобальной опасности. Это Часы Войны, работают в режиме реального времени. Сейчас они замерли, но чую, что ненадолго.
Поднявшись из‑за стола, он подошёл к часам и легко их коснулся.
– А Часы Судного дня, на Материке? – спросил я.
– Всего лишь символ. Стрелки там переводят один, реже два раза в год. Решение принимают эксперты, американские учёные‑атомщики. А людям свойственно ошибаться. Такая вот ситуёвина.
Ратников снова опустился в кресло. Взяв с тарелки ярко‑красный помидор, положил его на блюдце и, нарезав тонкими ломтиками, посыпал сахаром. Эта китайская традиция давно стала для нас привычной.
– И знаешь, – сказал Ратников, – что ещё мне кажется?
– А, ну?
– Тут имеется связь. Рингхальс как‑то связан с эликсиром бессмертия.
Да, на дворе 2046 год. Уже двенадцать лет, как эликсир бессмертия вошёл в повседневную жизнь. Но используют это чудо медицинских технологий далеко не все: это право нужно заслужить.
– Думаешь, теракт? – спросил я. – Но почему тогда никто не взял ответственность?
– То‑то и оно! – Ратников подцепил вилкой красный ломтик. – Боюсь, это лишь начало. Грядёт что‑то недоброе, и как раз по нашей части.
– Типун тебе на язык! Глобальная угроза? Да, это по твоей части.
– И по твоей тоже, по атомной. – Он заглотил сочный кусочек. – Вернулся бы ты ко мне, в первый. Хотя бы на время.
– Зачем?
– По аварии расследование зависло, и кто‑то должен сдвинуть его с мёртвой точки. Ты – тот, кто нам нужен. Соглашайся!
– Я согласен.
– Вот и хорошо, – сказал он, потирая ладони. – Вот и отлично!
– Согласен, что в аварии надо скорей разобраться. Но скажи, что ещё может случиться? Не двадцатый же век, всё под контролем. Да и некогда мне, пойми.
Вытащив из кармана миниатюрную шестигранную призму, я пристроил её рядышком с Zippo и продолжил:
– Я вообще-то над книгой работаю, уже заканчиваю.
– Это что? – Ратников кивнул на призмочку.
– Флешка. С моей рукописью.
– Зачем?
– Что – зачем? Рукопись? – не понял я.
– Флешка – зачем? Когда есть облако?
– Облако? А вдруг оттуда скоммуниздят? – Я зажал призмочку в ладонь. – К тому же как это приятно – держать в руке десять тысяч витабаксов2.
– Подходец у тебя какой‑то архаичный. И что там на сей раз?
– Близкая тема, кстати, «Занимательной радиацией» назвал. Месяца три – и готова будет конфетка.
– Это так важно? – спросил Ратников.
– Для меня – да. Слушай, не нравится мне наш разговор.