Олег Аникиенко – Планета драконов (страница 4)
Чем тяжелей смерть, тем сильнее чистка души. История знала примеры, когда правильные персоны после мучительной смерти становились святыми. Ну а неправильных людишек не принято хотя бы вспоминать после этого дурным словом. Лишь самоубийство делает карму тяжелее, несмотря на огонь боли и предсмертные страдания, не выжигает душу очищением. Он знал, что самоубийство – это бегство от судьбы, но теперь ему приходилось убивать себя каждую ночь, только чтобы проснуться. Такова была цена расплаты.
Конечности потеряли чувствительность. Когти, пытавшиеся проткнуть камень, ослабли. Следующий порыв ветра оторвал тело от камня и понёс в неизвестность. Любая ориентация в пространстве отсутствовала, но то, что его кости пока ещё не ломало о скалы, подсказывало, что ураган поднял его вверх.
Инстинктивно расправив крылья, Зол вспомнил свой полёт в одной из прошлых жизней. Тогда он воплотился главным архитектором у одного из племён майя. Строил стену между двумя скалами, заграждая проход в тайную долину золотых идолов. Как достроил, его скинули с его же творения, достающего до облаков, и пришлось лететь целую вечность, пока мясо не оторвалось с костей от удара о такие же булыжники, как те, что застилают эту долину.
Очень даже приличная жизнь, насколько помнилось. Если не считать ворованного золота богов и добавленного в их истуканы свинца. Ну и ещё мелких грешков типа ритуальных убийств соплеменников и беспорядочной половой жизни.
Кстати, худшее наказание в аду – это именно память.
Люди не верят в прошлые жизни, поскольку не помнят о них. Они даже не представляют, какое это благословение – не помнить прошлого. Ведь только тогда можно всё начать с чистого листа. Интересно, в райских мирах есть память? Должна быть! Ведь есть чем гордиться. Там это награда. В аду же лучше быть безумным монстром, не подверженным мукам совести.
Всё это время глаза он закрывал: так оставался шанс, что, так выше шанс не выбить их от удара о камни. Ведь глазное яблоко закрывали два века и покрывающая его бровь. Зол почувствовал, что завис в неподвижности, и поспешил открыть глаза. Картина увиденного, словно вспышка, впилась в мозг, а уже в следующий момент глаза засыпало маслянистой пылью.
Его закинуло на самую вершину бури. Скалы с кружащимися между ними тёмно-фиолетовыми змеями урагана, тащащего в своём маслянистом теле горы песка и камней, остались далеко внизу. На горизонте виднелись вулканы, показывающие всем невзгодам адской планеты длинные огненные языки оранжево-красной лавы. Над другим горизонтом виднелась большая, а чуть в стороне малая луна. Необычным серебристым цветом сверкнул вдали купол явно не природного образования.
Ураган извивался под ним. Силы подбросившей его инерции закончились, и тело, подчинившись притяжению, понеслось вниз.
Порывы ветра кувыркали его, а крылья лишь мешали. Очередной вихрь, налетевший со спины, вывернув лопатки наружу, превратил обрубки в ненужный и нелепый, причиняющий боль атрибут.
Ледяная корка, покрывшая тело второй чешуёй, смягчала боль местной анестезией.
Невзирая на удары, все его мысли устремились к увиденному куполу чуждого для этой планеты серебристого цвета и правильной формы, напоминающей шатёр. Его мозг позволял вернуть увиденное изображение, увеличить его и тщательно рассмотреть.
Несомненно, это сооружение создали разумные существа, но ведь он считал, что одинок на этой планете. И отец никогда не рассказывал, что этот мир обитаем. Может, он не знал? Единственное, что ясно, – в его жизни появилась цель. Выжить, чтобы найти купол и разгадать тайну.
Мысль не оформилась в образы до конца: рука ощутила твёрдую поверхность и попробовала её удержать. К несчастью, опора и не собиралась ускользать и приняла на себя его вес, сломав руку в двух местах. Следующий удар оказался ощутимей и сломал ногу в бедре и колене. Третий удар уже полностью показал, что планета драконов не собиралась отпускать его крылатое тело в небо, и сломал его двойной позвоночник в трёх местах. Тело превратилось в бесформенный кусок мяса, кувыркающийся по ухабистой поверхности неприветливой планеты. Всё? Конец?
Новый порыв урагана бросил кусок подмороженной отбивной к подножию скалы, заграждающей путь ветру и направляющей его в небо. Сознание упрямо не желало оставлять тело, несмотря на всю безнадёжность ситуации. Жизнь в паническом упрямстве проросла корнями проклятий в камни этой планеты и не собиралась гаснуть даже от адского ветра.
Ураган не утихал, занося его мелкой ледяной, ядовито-синей крошкой. Отдалённо эта крупа напоминала мягкий снег из его прошлой жизни. Как прекрасен, казался снег у подножия горы Фудзияма, рассыпая брызги солнечных отблесков холодного зимнего солнца. Тогда он только готовился стать самураем императора и надеть погоны императорской пехоты. Тогда его ещё не прокляли.
Единственная не повреждённая за время полёта левая рука упрямо прижимала к сломанным рёбрам алмаз, вложенный между чешуйками. За этот алмаз на Земле он мог бы приобрести небольшую страну. На адской планете вся его ценность сводилась к необычайной прочности, давая надежду обитателю планеты драконов.
Какая красивая военная форма, идеально сидящая на стройном теле, была у него там, в Нанкине…
Начало пути в Ад
Сумрак уплотнялся, показывая, что солнце решило на сегодня окончить свой бег по небосводу. Этим оно и дарило надежду жителям столицы, надежду укрыться от смерти, пришедшей с востока.
Пехотинцы продвигались вглубь Нанкина. Ощерившись штыками на винтовках, воины шестой дивизии японской императорской армии шли по дымящимся руинам Нанкина. Шёл третий день зачистки города, и выстрелы раздавались всё реже.
Солдат противника, вооружённых огнестрельным оружием и способных оказывать сопротивление, практически не осталось. Мирных жителей, не подчиняющихся командам остановиться в стремлении спрятаться от грозящей смерти, догоняли выстрелами в спину. Добивали, закалывая штыками, экономя патроны.
Многие бойцы китайской армии переоделись в гражданскую одежду, а возможное сопротивление требовалось подавить тотально. Более крупные группы разоружённых и морально подавленных китайцев под дулами винтовок сгонялись на открытые места.
Статный молодой офицер, довольно высокий и мускулистый для японца, хотя совсем ещё мальчишка, широко раскрытыми от ощущения важности своей миссии раскосыми глазами озирался по сторонам. В новой, но уже получившей отметины войны форме, словно потерявшийся котёнок, он топорщил редкие усики, скрывая под маской высокомерия смятение от кровавого боевого крещения.
Звон в ушах от вчерашней контузии стал уже привычной музыкой войны, проглатываемой спазмами боли при резких движениях.
Сколько он себя помнил, отец готовил его к войне, растя как достойного наследника самураев, безоговорочно преданного империи.
Позавчера началось его личная война, война, в которой он перешёл от теории к практике и в бою за взятие Нанкина убил первых врагов, не покорившихся народу, за спиной которого сияло солнце. Хотя эти убийства ему не запомнились. Враги стреляли в него, он в них. Он даже не всегда мог рассмотреть их лица. Он попадал, а они нет, и, умирая, они кричали, вскрикивали, умирая. Так и будет. Как его учили в офицерской школе: «Предсмертные крики врагов – это гимн величия Империи».
Но он оказался не готов к геноциду. Оказывается, всё это время где-то глубоко в его душе предательски пряталась жалость. Все годы военного воспитания не смогли уничтожить слабость, о которой он не подозревал.
Сегодня, когда старик-китаец безнадёжно пытался спрятаться между камнями разрушенной стены, прижимая к груди свёрток, он поднял пистолет, но медлил перед тем, как выстрелить. Из глаз старика текли слёзы, и он протягивал к нему правую руку, прижимая левой к сердцу свёрток с самыми ценными вещами, что накопил за жизнь.
Как он смел просить жизни у того, кого учили лишь убивать? Меньше всего он походил на переодевшегося китайского военного, слишком стар, скорее всего, это мирный житель захваченного города.
Раздался выстрел, продырявивший свёрток, из которого брызнула кровь, и послышался последний детский вскрик. Старик перевёл взгляд на самое ценное, что старался сохранить в этом мире, – свою внучку или внука. Откинул край одеяла и посмотрел на тельце, уже издавшее свой последний крик.
Глаза старика вновь встретились с глазами молодого офицера. В них уже не светился страх. В них читалась лишь вселенская печаль уставшей души, готовившейся оставить временное пристанище, которым служило его тело. Пуля, убившая ребёнка, пробила и грудь старика, прошив их единой иглой и сшив вместе общей нитью смерти.
– Ничего, офицерик, в следующий раз сможешь сам, – раздался хрипловатый голос коренастого пехотинца с нашивками капрала, прямоугольным лицом и почти не заметными щёлочками глаз, в которых блестела высокомерная усмешка матёрого волка. Хищника, уже распознавшего вкус крови и насмехающегося над молодым неопытным волчонком.
Ударом штыка капрал проткнул шею старика, практически отрубив голову от туловища. Пинком отбросил в сторону тело, не отпускающее бесценный свёрток, уже не имевший никакой цены.