Олег Андриянов – Джуда (страница 1)
Олег Андриянов
Джуда
---
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава 1. Возвращение
Каменоломни Сирии. Десять лет.
Солнце вставало всегда одинаково: сначала серое, потом белое, потом — огонь. К семи утра воздух становился как кипяток. К девяти камни раскалялись так, что обжигали ладони даже через рукавицы.
Иуда работал в нижнем ярусе. Там, где солнца нет, зато есть пыль. Она оседала на лице, на шее, за воротником, смешивалась с потом, въедалась в кожу так, что потом не
отмыть. В каменоломнях никто не мылся. Воды давали ровно столько, чтобы не умереть.
В его смене было тридцать человек. Кто-то приходил, кто-то уходил. В смысле — умирал. Их уносили ночью, чтобы другие не видели. Или видели. Какая разница.
Он выжил. Неизвестно почему. Может, потому что был молод. Может, потому что помнил имя, которое на него надели. Джуда. Тот, кто не сдаётся.
Но чаще он помнил другое. Улыбку. Ту самую, перед смертью. И слова, которые прочитал по губам: «Беги, Джуда».
Он бежал. Десять лет. Внутри.
---
Освободили его неожиданно. В Сирии сменился правитель, и старых заключённых стали выпускать — чтобы показать милость. Он вышел на свободу в день, когда небо было белым от жары, и первое, что сделал, — упал на колени и поцеловал землю. Не от благодарности. Просто забыл, что она такая. Твёрдая. Живая.
Ему было около тридцати. Десять лет каторги отняли всё, кроме жизни. Он стоял посреди пустыни, смотрел на дорогу в Иерусалим и понимал: у него нет ничего. Ни денег. Ни дома. Ни имени, которое что-то значит.
Жизнь не начиналась. Она начиналась
с нуля.
Он шёл в Иерусалим пешком. Две недели. Ноги помнили каменоломни, они не хотели идти быстро. Но он их заставлял.
Иерусалим встретил его запахами. Оливки, козий сыр, свежий хлеб. Он стоял у городских ворот, вдыхал и не мог надышаться. Потом пошёл к шатру отца.
---
Шатёр стоял на окраине, там же, где и десять лет назад. Полог был опущен, ткань выцвела и кое-где порвалась. Иуда отодвинул край — колышек поддался, и полог чуть не упал.
Внутри пахло плесенью и старым вином.
Отец сидел в углу. Иуда узнал его не сразу. Когда он уходил, тот был ещё крепким мужчиной — широкие плечи, сильные руки. Теперь это был старик. Ссохшийся, сморщенный, с белыми, как снег, волосами. Он сидел на циновке, поджав колени, и смотрел в одну точку. Рядом стоял кувшин. Пустой.
— Отец, — сказал Иуда.
Тот не повернулся. Может, не услышал. Может, не захотел.
Иуда сел напротив. Глаза старика были мутными, как у слепого, но он смотрел прямо на него. Или сквозь.
— Я вернулся, — сказал Иуда.
Отец молчал. Долго. Потом губы его шевельнулись.
— А… Иуда. Вернулся.
Он не назвал его Джуда. Может, не знал. Может, забыл.
— Как ты? — спросил Иуда.
— Пью, — ответил тот. Улыбнулся. Улыбка была страшной — беззубой, пустой. — Что ещё старику делать? Жена умерла, дети разбежались. Только вино осталось.
Он протянул руку к кувшину, встряхнул. Пусто. Посмотрел на сына.
— Принёс?
Иуда покачал головой.
Отец кивнул, будто ждал этого. Откинулся на стену, закрыл глаза.
— А где остальные? — спросил Иуда. — Марфа? Мария? Александр? Андрей?
— Марфа замужем. В Вифании. Мария с ней. Александр женился, уехал. Андрей… Андрей здесь, но он тебя видеть не хочет.
— Почему?
Отец открыл глаза. Посмотрел на него.
— Ты убил человека. В нашем роду убийц не было. Ты первый.
Иуда хотел сказать, что защищал своих. Что Джуда учил его: если не ты, то тебя. Но слова застряли.
— Я не хотел, — сказал он. — Он сам напал.
Отец махнул рукой.
— Какая разница. Ты убил. Тебя посадили. Теперь ты вор и убийца. Андрей не хочет тебя знать.
Он замолчал. Иуда сидел, смотрел на него. На этого человека, который когда-то держал его на руках, который пел ему, который плакал на похоронах матери. А потом сдался.
— Я помогу, — сказал Иуда. — Деньги
найду. Шатёр починю.
Отец усмехнулся.
— Чем поможешь? Ты гол как сокол. Иди, иди. Живи своей жизнью. А меня оставь. Я уже всё решил.
Он закрыл глаза.
Иуда встал. Посмотрел на его белые волосы, на морщины, на руки, которые когда-то играли на кифаре. Вышел.
На улице было темно. Где-то кричал петух. Он стоял у шатра, смотрел на звёзды, которые не изменились за десять лет.
Он вернулся. Но шатёр, который когда-то был домом, теперь был просто
куском старой ткани на колышках.
---
Он вышел из шатра и остановился.
Ночь стояла над Кариотом та же, что и десять лет назад. Те же звёзды, та же тишина, тот же ветер с холмов, пахнущий сухой травой и далёкой пустыней. Но всё остальное изменилось. Или он изменился. Наверное, и то и другое.
Освобождение не принесло радости. Семьи нет. Отец жив, но его нет. Сёстры разъехались. Александр женился, уехал. Андрей не хочет его знать. Денег нет. Работы нет. Имя, которое когда-то что-то значило, теперь ничего не стоит.
Он вспомнил Жарина.
Иерусалим был далеко. Дорога туда занимала полдня, если идти быстро. Он пошёл. Ноги помнили каменоломни, они не хотели спешить, но он их заставлял. Ему нужно было идти. Хотя бы для того, чтобы не стоять на месте.
---
В Иерусалим он вошёл, когда солнце уже клонилось к закату. Город жил своей жизнью: торговцы сворачивали лотки, женщины спешили домой с кувшинами воды, дети носились по узким улицам, поднимая пыль. Никто не смотрел на него. Никто не узнавал. Он был никем. Просто человек в грязной одежде, с лицом, которое обожгло солнце каменоломен.
Дом Жарина он нашёл без труда. У ворот его встретила служанка — молодая женщина с быстрыми глазами. Она узнала его не сразу, но когда он назвал имя, лицо её дрогнуло.
— Хозяина нет. Он в таверне на Нижней улице.