Олег Андреев – Этология забытого мира. Дети с другой планеты. Книга первая. (страница 2)

Глава 1. Три тупика и крах модели tabula rasa: почему старые модели не справляются

При столкновении с поведением, выходящим за рамки взрослых ожиданий, обычно активируется одна из трёх объяснительных схем.

Первая — морально-педагогическая. Она трактует «трудное» поведение как результат недостаточной социализации, избалованности или сознательной манипуляции. Эта модель предполагает коррекцию через дисциплинарные меры. Её ограничения: она не объясняет кросс-культурную универсальность многих поведенческих паттернов и высокую вариативность поведения детей в сходных педагогических условиях (Plomin, 2018).

Вторая — клинико-патологическая. Поведение интерпретируется как симптом расстройства. Не отрицая реальности таких состояний, как РАС или СДВГ, следует отметить тенденцию к экспансии диагностических категорий на всё более широкий круг нормальных поведенческих проявлений (Frances, 2013).

Третья — констатация нормы без объяснения. Утверждение «все дети через это проходят» эмпирически верно, но не является научным объяснением. Оно не отвечает на вопрос о функциональном значении поведения и причинах его вариативной интенсивности.

Наиболее влиятельной теоретической рамкой, определившей и эти три схемы, и популярную педагогику, была модель психики как tabula rasa. В XX веке она получила крайнее выражение в радикальном бихевиоризме Дж. Б. Уотсона и Б. Ф. Скиннера. Практические рекомендации Уотсона (1928) — минимизация контакта, кормление по расписанию, игнорирование плача — оказали значительное, но не подтверждённое последующими данными влияние на западную культуру ухода за детьми.

Эмпирическая проверка этих предписаний привела к результатам, прямо противоречащим исходной модели:

1. Диссоциация поведения и физиологии. Исследование Middlemiss et al. (2012) показало, что при «sleep training» с контролируемым плачем его внешнее угашение не сопровождается снижением уровня кортизола. Это указывает не на формирование самостоятельности, а на состояние, близкое к выученной беспомощности (Seligman & Maier, 1967).

2. Долгосрочные корреляты отзывчивости. Миннесотское лонгитюдное исследование (Sroufe et al., 2005) показало, что быстрый и чуткий отклик на плач в младенчестве ведёт к большей эмоциональной устойчивости и социальной компетентности в подростковом возрасте, что прямо противоречит бихевиористскому предсказанию о «подкреплении зависимости».

3. Генетический вклад в поведение. Близнецовые исследования (Plomin, 2018) неопровержимо демонстрируют, что генетические различия объясняют значительную долю дисперсии личностных черт, и дети в одной семье часто различаются сильнее, чем дети из разных семей.

Крах модели tabula rasa оставляет фундаментальный теоретический вопрос: если поведение ребёнка не является исключительно продуктом научения, то какова природа устойчивых, кросс-культурно воспроизводимых паттернов, и почему они столь часто вступают в конфликт с требованиями современной среды? Для ответа необходимо обратиться к традициям, учитывающим эволюционную историю вида.

Глава 2. Предшественники и три традиции: откуда мы родом

Гипотеза онтогенетического рассогласования возникает в точке пересечения трёх независимых линий исследований.

Направление, оформленное в работах Дэвида Бьорклунда, Брюса Эллиса и их коллег (Bjorklund & Ellis, 2014; Bjorklund, 2020), базируется на ключевых положениях: (1) естественный отбор действует на всех стадиях жизни, детство обладает собственными адаптациями; (2) незрелость может быть адаптивной (замедленное созревание префронтальной коры обеспечивает нейропластичность); (3) развитие — это взаимодействие генов и среды через вероятностные механизмы. Ограничение EDP: она не фокусируется на последствиях систематической фрустрации встроенных ожиданий.

Идея о несоответствии среды, в которой сформировались биологические системы, и среды текущей, была артикулирована в эволюционной медицине. Нессе и Уильямс (1994) применили её к соматической патологии, а Глюкман и Хансон (2006) расширили рамку, показав, что mismatch калибрует физиологию с внутриутробного периода (концепция «прогнозирующего адаптивного ответа»). Ограничение: классическая mismatch-гипотеза фокусировалась почти исключительно на физическом здоровье, не затрагивая поведенческую сферу.

Традиционная модель Пиаже, рассматривавшая анимизм и телеологию как признаки когнитивной незрелости, была пересмотрена. Келемен (Kelemen, 2004) показала, что телеология — это эффективная когнитивная стратегия («телеологическая предвзятость») в условиях неполной информации. Гопник (Gopnik, 2009) продемонстрировала, что младенцы используют механизмы обучения, сходные с байесовским выводом. Ограничение: эта традиция не ставила вопрос об эволюционных истоках данных стратегий.

Фундамент для объединения заложили Джон Боулби (теория привязанности как эволюционная система), Мелвин Коннер (антропология детства, показавшая аномальность многих современных практик) и Сара Хрди (концепция аллопарентальной заботы как видовой нормы Homo sapiens).

Гипотеза онтогенетического рассогласования интегрирует три традиции. Из EDP она берёт представление о детстве как о периоде с собственными адаптациями. Из mismatch-гипотезы — объяснительную рамку о систематическом несовпадении «ожидаемых» и реальных сигналов. Из когнитивной науки — понимание телеологии и анимизма не как дефектов, а как адаптивных стратегий.

Новизна подхода заключается в том, что мы: (1) впервые систематически применяем логику mismatch к поведенческому и когнитивному развитию; (2) постулируем общий механизм (фрустрация эволюционных ожиданий) для ряда этиологически разнородных феноменов; (3) формулируем проверяемые эмпирические следствия, открывая путь к верификации или фальсификации гипотезы в будущих исследованиях.

Часть I. Гипотеза и её механизмы

В этой части даётся формальная формулировка гипотезы онтогенетического рассогласования, операционализируются её ключевые понятия и описываются нейробиологические механизмы, через которые реализуется рассогласование. Затем эволюционные ожидания переводятся в плоскость конкретных, проверяемых параметров среды и сопоставляются с реалиями современного индустриального детства. Сводная таблица ожиданий и фрустраций, представленная в Главе 4, служит каркасом для всей доказательной части книги.

Глава 3. Гипотеза онтогенетического рассогласования: формулировка и механизмы

На основании анализа трёх научных традиций, проведённого в Части 0, мы формулируем гипотезу онтогенетического рассогласования (Ontogenetic Mismatch Hypothesis of Childhood Behaviour) следующим образом:

Значительная часть поведения детей раннего и дошкольного возраста, маркируемого в современных индустриальных обществах как «трудное», «аномальное» или «незрелое» (включая, но не ограничиваясь: интенсивные аффективные реакции, ночные страхи, пищевую избирательность, ритуализацию, спонтанную двигательную гиперактивность, оральную пробу среды, анимистическое и телеологическое мышление), представляет собой не патологию и не результат недостаточного воспитания, а эволюционно ожидаемое поведение. Это поведение было адаптивным в среде эволюционной адаптированности (EEA) — статистическом ансамбле селективных давлений, действовавших на протяжении плейстоцена, — но вступает в систематический конфликт с физическими, социальными и информационными условиями современной урбанизированной цивилизации.

Гипотеза предсказывает градуальную зависимость: степень выраженности данных поведенческих паттернов будет положительно коррелировать со степенью отклонения актуальной среды развития от ключевых параметров EEA. В средах, более приближенных к этим параметрам (традиционные общества охотников-собирателей, практики ухода с высоким уровнем тактильного контакта, свободного движения и сенсорного разнообразия), интенсивность рассматриваемых поведений будет статистически ниже. Важно подчеркнуть, что гипотеза не утверждает дихотомию «EEA — хорошо, современность — плохо»; она предсказывает, что даже частичное приближение среды к эволюционным ожиданиям должно давать измеримый, хотя и не максимальный, положительный эффект.

Для обеспечения проверяемости гипотезы необходимо дать строгие определения используемых понятий.

Эволюционное ожидание (evolutionary expectation). Под данным термином мы понимаем не осознанное предвосхищение, а объективную потребность развивающейся нейрофизиологической системы в определённых классах средовых стимулов, без получения которых её созревание и калибровка происходят по субоптимальной траектории. Эволюционные ожидания сформированы естественным отбором как статистически устойчивые характеристики EEA и реализуются через «вероятностные когнитивные механизмы» (см. ниже). Термин не подразумевает телеологии или предетерминизма. Он операционализируется через концепцию эволюционно обусловленных вероятностных когнитивных механизмов (Bjorklund & Ellis, 2014; Bjorklund, 2020): естественный отбор закрепляет не жёсткие инстинктивные программы, а генетически обусловленные предрасположенности, которые активируются, калибруются и модифицируются в ответ на специфические сигналы среды в определённые сенситивные периоды. Пример: ребёнок не рождается с готовым страхом перед змеями, но обладает предрасположенностью к более быстрому формированию условной реакции страха на стимулы, морфологически сходные со змеями, по сравнению с эволюционно новыми стимулами (Öhman & Mineka, 2001). Аналогично, предпочтение сладкого и отвержение горького представляет собой врождённую предрасположенность, поскольку в EEA горечь служила надёжным маркером потенциальной токсичности, а сладость — индикатором калорийности и безопасности пищи.