Олег Андреев – Этология забытого мира. Дети с другой планеты. Книга первая. (страница 1)

Олег Андреев

Этология забытого мира. Дети с другой планеты. Книга первая.

Часть 0. Методологические и исторические основания

В этой части формулируется исходная проблема: почему существующие модели не справляются с объяснением «трудного» детского поведения. Мы вводим ключевые методологические основания гипотезы — понятие среды эволюционной адаптированности, принцип «ленивого ремонтника», концепцию вероятностных когнитивных механизмов и обоснование приматологических данных. Затем прослеживаем тройной тупик педагогических, медицинских и обывательских объяснений, демонстрируем крах модели tabula rasa и показываем, как на пересечении трёх независимых научных традиций рождается гипотеза онтогенетического рассогласования.

Предисловие. Зачем нам нужна эта гипотеза

Феноменология так называемого «трудного» поведения детей раннего и дошкольного возраста — истерики, ночные страхи, пищевая избирательность, ритуализация, спонтанная двигательная гиперактивность — представляет собой вызов для современных объяснительных моделей. Традиционно подобное поведение интерпретируется в рамках одной из трёх парадигм: как следствие педагогической запущенности («каприз», «невоспитанность»), как симптом нервно-психического расстройства (СДВГ, расстройства сенсорной обработки, тревожное расстройство) либо как вариант возрастной нормы, не требующий специального объяснения («перерастёт»).

Каждая из этих позиций обладает ограниченной объяснительной силой. Педагогическая модель не способна объяснить кросс-культурную универсальность и биологическую укоренённость многих поведенческих паттернов. Медицинская модель сталкивается с проблемой размывания границ нормы и патологии, а также с отсутствием надёжных нейробиологических маркеров для большинства диагностируемых состояний (Frances, 2013). Представление о «нормальности» без дальнейшего анализа оставляет без ответа вопрос о том, почему эти поведения вообще существуют и какова их функция в онтогенезе.

Данная книга предлагает четвёртый ответ, основанный на синтезе трёх научных традиций, до сих пор существовавших параллельно: эволюционной психологии развития, гипотезы рассогласования (mismatch) и когнитивной науки о детском мышлении.

Мы выдвигаем гипотезу онтогенетического рассогласования (Ontogenetic Mismatch Hypothesis of Childhood Behaviour), которая формулируется следующим образом:

Значительная часть поведения, маркируемого в современных индустриальных обществах как «трудное» или «аномальное», представляет собой эволюционно ожидаемое поведение, адаптивное в среде эволюционной адаптированности (Environment of Evolutionary Adaptedness, EEA), но вступающее в конфликт с физическими и социальными условиями современной цивилизации.

Задача данной работы — представить эту гипотезу в развёрнутой и фальсифицируемой форме, проследить её генезис, описать конкретные механизмы рассогласования для ключевых поведенческих доменов (тактильный контакт, реакция на плач, архитектура сна, двигательная активность, сенсорная насыщенность, социальное окружение, когнитивные стратегии) и предложить программу эмпирической проверки.

Введение. Методологический и понятийный фундамент

Ключевым понятием, без которого невозможно дальнейшее изложение, является «среда эволюционной адаптированности» (Environment of Evolutionary Adaptedness, EEA). Термин был введён Джоном Боулби (Bowlby, 1969) в контексте теории привязанности для описания условий, в которых формировалась система «мать — дитя».

EEA — это не конкретное место на карте и не конкретный исторический период. Это статистический ансамбль селективных давлений, действовавших на протяжении большей части эволюционной истории вида. Наш вид провёл в этих условиях примерно 99% своей истории — около двух миллионов лет существования рода Homo в условиях кочевых групп охотников-собирателей. Последние десять тысяч лет аграрной цивилизации и последние двести лет индустриальной эпохи — эволюционное мгновение, за которое геном не успевает значительно измениться (Gluckman & Hanson, 2006).

Важно подчеркнуть, что EEA является аналитической абстракцией, а не описанием конкретной «среды предков». Мы не утверждаем, что существовала единственная, неизменная среда, к которой идеально адаптирован человеческий организм, и не впадаем в «палеолитическую романтику». Мы используем это понятие как инструмент для формулирования проверяемых гипотез о возможных источниках рассогласования. Ключевым является понимание того, что современная среда систематически лишает развивающийся мозг определённых классов стимулов, которые были стабильно доступны на протяжении подавляющей части его эволюционной истории.

Здесь необходимо избежать серьёзного недопонимания, часто возникающего при разговорах об эволюции. Эволюция — не мудрый дизайнер, который проектирует идеальные организмы под конкретную среду. Это, скорее, «ленивый ремонтник», работающий с тем, что есть, и не пересобирающий систему заново, даже если старая проводка искрит (Nesse & Williams, 1994).

Этот принцип имеет несколько важных следствий. Во-первых, эволюция не «выбрасывает» старые структуры и механизмы, даже если они становятся менее полезными; она надстраивает новые слои поверх старых, что создаёт внутренний конфликт между «древними» и «новыми» системами. Во-вторых, она крайне консервативна: генетические варианты, включая потенциально вредные в гомозиготном состоянии, могут сохраняться в популяции на протяжении длительного времени. В-третьих, эволюция «бережлива» и использует один и тот же механизм для разных целей.

Для нашей темы это означает, что мозг ребёнка не является «чистым листом», который среда заполняет по своему усмотрению. Он содержит древние, консервативные структуры (лимбическая система, ствол мозга), которые работают быстро, автоматически и по старым лекалам, и относительно новые надстройки (префронтальная кора), которые функционируют медленно, осознанно и требуют длительного созревания (до 25 лет). У ребёнка префронтальная кора является тонкой, едва работающей плёнкой, в то время как лимбическая система активна с рождения на полную мощность. Это означает, что ребёнок реагирует на мир в первую очередь древними структурами, а древние структуры «ожидают», что они всё ещё в плейстоцене.

Когда мы говорим, что мозг ребёнка «ожидает» определённых условий, мы не имеем в виду наличие жёстких, предопределённых инстинктов. Эволюционные психологи развития, в первую очередь Дэвид Бьорклунд и Брюс Эллис, используют понятие «эволюционно обусловленных вероятностных когнитивных механизмов» (Bjorklund & Ellis, 2014).

Суть в том, что естественный отбор закрепил не готовые программы поведения, а предрасположенности, которые активируются и калибруются в ответ на специфические сигналы среды. Ребёнок не рождается с готовым страхом змей или с любовью к сладкому. Он рождается с предрасположенностью быстрее научаться бояться змей (а не розеток, которые статистически опаснее в современном мире) и с предрасположенностью предпочитать сладкое и избегать горького (поскольку в природной среде горечь часто сигнализирует о наличии токсинов) (Öhman & Mineka, 2001). Эти предрасположенности представляют собой своего рода заготовки, которые среда либо активирует, либо нет. Когда среда соответствует ожиданиям, развитие идёт по наиболее вероятному, «ожидаемому» пути. Когда среда систематически расходится с ними, развитие не останавливается, но идёт по иному пути, часто сопряжённому с издержками, которые впоследствии маркируются как «проблемное поведение» или «расстройства».

В данной работе мы будем неоднократно обращаться к данным приматологии. Это требует методологического комментария. Обращение к исследованиям приматов является научно обоснованным по четырём причинам.

Первая — эволюционная преемственность. Базовые нейробиологические механизмы (работа миндалевидного тела, стрессовый ответ, гормональная регуляция привязанности) унаследованы нами от общих с другими приматами предков. Когда детёныш шимпанзе, разлучённый с матерью, демонстрирует ту же последовательность реакций «протест — отчаяние — отстранение», что и человеческий ребёнок, это не аналогия, а гомология: общий механизм, унаследованный от общего предка.

Вторая — эксперименты, невозможные на людях. Классические работы Гарри Харлоу (Harlow, 1958) с макаками-резусами, показавшие, что депривация тактильного контакта в раннем возрасте вызывает глубокие и часто необратимые нарушения социального поведения, не могут быть повторены на человеческих младенцах по этическим причинам. Мы обязаны учитывать эти данные как модель, указывающую на критическую важность аналогичных механизмов у человека.

Третья — конвергентные данные. Если на важность одного и того же механизма (например, постоянного тактильного контакта) указывают данные приматологии, антропологии традиционных обществ (Konner, 2010) и современной нейробиологии развития (Feldman et al., 2010), это значительно укрепляет нашу уверенность в его фундаментальной роли.

Четвёртая — гомология механизмов. Окситоциновая система, регулирующая привязанность, анатомически и функционально гомологична у всех млекопитающих. Это позволяет с осторожностью, но обоснованно переносить данные, полученные на животных, на понимание человеческого поведения.