Олдос Хаксли – Эти опавшие листья (страница 71)

– Как удивительна жизнь! – воскликнула Мэри Триплау. – Жизнь – это…

– Но Кранмер со своей рукой сослужил нам и недобрую службу. На личном примере он показал, что рука – не просто часть тела живого существа, но существа, которое умеет отличать добро от зла. Вот и моя рука может как творить добро, так и совершать отвратительные поступки. Она, к примеру, убила человека, написала слова, самые разные по содержанию, помогла другому человеку, попавшему в беду, касалась твоего тела. – Кэлами положил ладонь ей на грудь. Мэри вздрогнула, от его ласки трепет пробежал по телу. Вероятно, это должно льстить ему, не так ли? Как признак его власти над ней. Но, увы, одновременно и признак ее власти над ним. – А когда она касается твоего тела, – произнес Кэлами, – то невольно затрагивает и твой ум. Я делаю движение рукой – и она проникает в твое сознание, а не просто лежит на твоей коже. А мое сознание отдает ей приказ сделать это движение, заставляя привнести в мой ум понимание твоего тела. То есть она обретает еще одну реальность как часть моей души и как часть твоей.

Мисс Триплау ничего не могла с собой поделать – она уже поняла, что в его словах заложена основа для большого лирического отступления в ее романе. «Это одна из наиболее глубоко мыслящих молодых писательниц нашего времени…» – уже виделась ей цитата из рецензии критика, вынесенная на суперобложку.

– Не останавливайся, – попросила Мэри.

– Как видишь, это некоторые из форм существования моей руки в пределах разных аспектов реальности. Всего лишь очертание, непроницаемое для света, но достаточно подумать пять минут, чтобы постичь, как оно существует одновременно в дюжине параллельных миров. Рука живет в физической форме, в виде набора химических молекул, как живые клетки, но в то же время и в виде части моей духовной составляющей, как инструмент для совершения добрых и злых поступков, причем как в виде активных действий, так и путем создания умственных состояний. И отсюда вытекает неизбежный вопрос: существует ли взаимосвязь между различными образами существования руки? Что общего между обыденной жизнью и химией; между добром, злом и электричеством, заключенном в атомах; между совокупностью клеток и сознательной лаской? Но вот тут-то и разверзается пропасть. Потому что связи вроде бы нет. Одна вселенная лежит поверх другой, слой за слоем, но четко различимые, отдельные друг от друга…

– Как слои в неаполитанском мороженом. – В голову Мэри мгновенно пришла неожиданная метафора. «Эта остроумная молодая романистка…» Место таким словам на суперобложке было уже обеспечено.

Кэлами рассмеялся:

– Да, нечто похожее. Как неаполитанское мороженое, если подобный образ тебе понятнее. И то, что верно в шоколадном слое на дне, не является истиной в слое ванильном наверху. А лимонная правда отличается от правды клубничной. Но каждый из слоев имеет такие же права на существование, как и остальные, может считать себя не менее реальным. Но ты не в состоянии объяснить один, поняв сущность другого. Как нельзя описать вкус ванили в тех же выражениях, что и вкус слоев, лежащих ниже. Сознание, например, не просто форма обыденной жизни как физическая или химическая субстанция. И это единственное, что очевидно и не требует доказательств.

– Да, – согласилась Мэри. – Но какой вывод из этого следует? Мне пока не понятно.

– Как и мне. Вот почему единственная надежда на понимание – это непрерывно, напряженно и очень долго размышлять. А вдруг тебе удастся прийти к постижению сущности шоколада и лимона посредством анализа ванили? И неожиданно окажется, что на самом деле все – сплошная ваниль. Что есть только дух, одна лишь игра ума. А остальное в таком случае – иллюзии. Но никто не имеет права утверждать этого, не обдумав на протяжении долгого времени и в условиях полной свободы.

– Свободы?

– Твой ум должен быть полностью открыт, не замутнен, не занят ничем посторонним и не связанным с главной мыслью. Для этого ему необходим покой. В сознании, освобожденном лишь наполовину, встревоженном другими проблемами, для подобных размышлений нет места. Эти мысли пугливы, они прячутся по укромным уголкам сознания, и до них не добраться, если в твоем уме царят внешние шумы и суматоха. Большинство из нас так и проживает жизнь, даже не подозревая об их присутствии. Если ты хочешь выманить их из укрытия, необходимо очистить пространство, распахнуть для них сознание и ждать. И ничто не должно мешать данному процессу, какая бы реальность ни ломилась в двери твоего мозга.

– По-моему, в данный момент я являюсь одной из реальностей, которые ломятся в двери твоего мозга, – произнесла Мэри Триплау.

Кэлами рассмеялся, но не стал возражать.

– Если это так, почему ты продолжаешь заниматься со мной любовью? – спросила она.

В самом деле, почему? Кэлами часто задавался этим вопросом.

– Будет лучше, если мы положим этому конец, – сказала Мэри.

Она уйдет сама. Одна справится со своим горем.

– Положим конец? – повторил Кэлами. Он, разумеется, хотел этого больше всего на свете. Стать свободным. Но неожиданно для себя добавил: – А ты считаешь, что сможешь положить этому конец?

– Почему бы и нет?

– Предположим, я тебе не позволю. – Она, значит, думала, что не находится полностью в его власти, и он не сумеет подчинить ее своим желаниям, когда ему этого захочется? – А я не даю тебе на это разрешения. – Кэлами склонился над Мэри и начал целовать в губы; его руки обняли ее и принялись ласкать. «Какое безумие!» – успел подумать он.

– Нет-нет! – Она пыталась вяло сопротивляться, но быстро позволила ему одержать очередную победу над собой. А потом лежала неподвижно, но дрожа, словно только что прошла через пытку на дыбе.

Глава II

Вернувшись из Монтефиасконе в подавленном, по понятным причинам, настроении, миссис Олдуинкл и ее компаньоны увидели во дворце одну только Мэри Триплау.

– А где Кэлами? – поинтересовалась миссис Олдуинкл.

– Ушел в горы, – сообщила мисс Триплау.

– Зачем?

– Просто ему так захотелось. Взбрело в голову побыть одному и предаться размышлениям. И я его хорошо понимаю. Перспектива вашего возвращения вселяла в него почти ужас. Вот он и удалился дня два или три назад.

– В горы? – воскликнула миссис Олдуинкл. – И что же, он спит в лесу, в пещере или еще где-то?

– Он снял комнату в крестьянском доме по дороге в сторону мраморного карьера. Там очень мило.

– Любопытно, – произнес мистер Кардан. – Нужно как-нибудь подняться туда и посмотреть на него.

– Уверена, ему бы этого не хотелось, – заметила мисс Триплау. – Кэлами необходимо одиночество. Мне понятно подобное желание.

Мистер Кардан вгляделся в ее лицо: на нем читалось светлое и возвышенное выражение.

– Удивлен, что и вы тоже не удалились от мирской суеты, – сказал он, подмигнув. Он не чувствовал себя так жизнерадостно с печального дня похорон Грейс.

Мисс Триплау улыбнулась ему с христианским смирением:

– Очевидно, вы полагаете, что это шутка? Ошибаетесь.

– Я вовсе не посчитал это шуткой, – заверил мистер Кардан. – Странно, что мои слова произвели на вас подобное впечатление. Я всего лишь сказал – и, заметьте, без тени юмора, – что удивлен вашим присутствием здесь.

– Понимаете, для меня нет необходимости куда-то удаляться телесно, – объяснила мисс Триплау. – Я всегда считала, что человек, если захочет, может вести жизнь отшельника в самом центре Лондона. По сути, где угодно.

– Верно, – кивнул мистер Кардан. – Вы правы.

– И все-таки он мог бы дождаться моего возвращения! – раздраженно воскликнула миссис Олдуинкл. – Меньшее, что он мог сделать, это хотя бы оставить мне записку.

Она окинула мисс Триплау злым взглядом, словно именно она несла ответственность за невежливость Кэлами.

– Что ж, пойду для начала избавлюсь от своей пропылившейся одежды, – недовольным тоном добавила она и вышла из комнаты.

Ее раздражение призвано было скрыть от других и одновременно дать выход депрессии. Они все расползаются кто куда, стремятся ускользнуть от нее. Сначала Челайфер, теперь Кэлами. Как и остальные. С грустью миссис Олдуинкл оглядывалась на прожитую жизнь. Все вечно бросали ее. Она всегда пропускала самые важные, волнующие моменты; непонятно почему, но они неизменно происходили где-то рядом, за углом. Дни стали теперь короткими, да и осталось их очень мало. Смерть близилась, близилась.

Для чего Кардану понадобилось притаскивать ту маленькую дебилку? Чтобы она умерла у нее на глазах? Ей не хотелось никаких напоминаний о смерти. Миссис Олдуинкл содрогнулась. Я старею, подумала она: и небольшие часы на каминной полке, тикавшие в тишине огромной спальни, подхватили рефрен: старею, старею, старею… Старею – миссис Олдуинкл посмотрела на свое отражение в зеркале, – а электрическую машинку для массажа так и не прислали. Да, она наверняка уже в пути, но потребуются недели, чтобы ее доставили сюда. Почта работает медленно. Все словно сговорились против нее. Если бы она заказала машинку раньше, если бы выглядела моложе… Кто знает? Старею, старею, твердили часы. Через два дня Челайфер отправится обратно в Англию. Он уедет, будет жить вдалеке от нее. Жить такой красивой, такой чудесной жизнью. А она снова все пропустит. Кэлами уже исчез. Что он мог там делать, сидя в этих горах? Наверняка думал, и его посещали восхитительные мысли, раскрывавшие, возможно, тайну. К ее разгадке стремилась и она, но ничего не находила. Мысли, способные и ей принести утешение и покой, в которых она всегда так отчаянно нуждалась. Она упускала их, ей никогда не узнать заветной тайны. Миссис Олдуинкл сняла шляпу и швырнула ее на кровать. Сейчас ей казалось, что в мире нет женщины, более несчастной, чем она.