Олдос Хаксли – Эти опавшие листья (страница 72)

В тот вечер, расчесывая перед сном волосы миссис Олдуинкл, Ирэн, преодолев страх перед шуточками тети Лилиан, набралась смелости и сказала:

– Не могу подобрать подходящих слов, чтобы выразить вам мою благодарность за то, что завели тогда речь о Ховендене.

– Да? А что с ним такое? – спросила миссис Олдуинкл, из памяти которой печальные события последних недель начисто стерли столь тривиальное воспоминание.

Ирэн покраснела от смущения. Это был не совсем тот вопрос, какого она ожидала. Неужели тетя Лилиан забыла свои судьбоносные, эпохальные слова?

– Я… – начала она, заикаясь. – То есть я хочу напомнить, что вы сказали… Что он… Что я… Что он вроде влюблен в меня.

– Ах, ты об этом, – промолвила миссис Олдуинкл, не заинтересовавшись темой.

– А вы разве не помните?

– Теперь припоминаю. Ну и что же?

– И тогда я… Вы помогли мне обратить на это внимание.

– Да, – кивнула миссис Олдуинкл.

Воцарилось молчание. Старею, старею, безжалостно напоминали часы. Ирэн склонилась вперед, и внезапно из нее полились откровенности:

– Я так люблю его, тетя Лилиан! Сильно, очень сильно. И он тоже любит меня. На Новый год мы собираемся пожениться. Свадьбу устроим тихую, без всякой шумихи, без толп гостей, которым нет до нас дела. Просто зарегистрируем брак, а потом сядем в «велокс» и…

– Что ты несешь? – произнесла миссис Олдуинкл и повернула к племяннице лицо, искаженное злобой. – Уж не хочешь ли ты сказать… И что это вам взбрело в голову, двум молоденьким недоумкам?

По-детски радостное и возбужденное лицо Ирэн сделалось изумленным и несчастным. Она побледнела, губы ее задрожали:

– Но я ожидала, что вы обрадуетесь за нас, тетя Лилиан. Я думала, что принесла вам хорошую новость.

– Обрадуюсь тому, что ты изображаешь из себя дуру? – усмехнулась миссис Олдуинкл.

– Но ведь вы навели меня на эту мысль…

Миссис Олдуинкл оборвала ее так резко, что более опытный психолог, чем Ирэн, мгновенно понял бы – она сама в глубине души сознавала всю свою неправоту.

– Чепуха! Надеюсь, ты не станешь утверждать, – будто я предложила тебе выйти за него замуж?

– Я этого не говорила.

– Вот видишь!

– Но вы удивлялись, почему я до сих пор не влюбилась…

– Я всего лишь пошутила. Подумаешь, телячьи нежности…

– Но почему я не могу выйти за него замуж? – спросила Ирэн. – Если я люблю его, а он любит меня, почему нам не пожениться?

В самом деле, почему? Трудный вопрос. Старею, старею, бормотали часы, пользуясь очередной паузой. Вероятно, именно в этом и заключалась первая половина ответа. Она старела! И ее все покидали. Сначала Челайфер, потом Кэлами, а теперь и Ирэн. Старею, старею. Скоро она останется совсем одна. Но дело не только в этом. Уязвленной оказалась гордость, стремление вечно доминировать подверглось суровому испытанию. Ирэн – почти рабыня, боготворившая свою тетушку, воспринимавшая каждое слово как закон, перенимавшая любое ее мнение и делавшая своим собственным! И вдруг она давала обет верности кому-то другому! Миссис Олдуинкл теряла еще одну подданную своего королевства, которую похищал более могущественный соперник. Вот что было невозможно вынести!

– Почему ты не можешь выйти за него замуж? – миссис Олдуинкл повторила вопрос племянницы дважды, пока искала ответ на него. – Почему ты не можешь выйти за него замуж?

– Да, почему? – произнесла Ирэн. В глазах застыли слезы, она выглядела глубоко несчастной, однако в ее поведении читалась решимость и нежелание подчиняться. Об этом свидетельствовали ее поза и голос. У миссис Олдуинкл имелись все основания всерьез опасаться своего соперника.

– Потому что ты еще слишком молода, – наконец сказала она. Аргумент прозвучал слабовато, но ничего лучшего ей в голову не пришло.

– Но, тетя Лилиан, вы же сами утверждали, что людям следует вступать в брак, пока они совсем молоды. А я хорошо помню, как однажды мы с вами заговорили о Джульетте, которой было всего четырнадцать, когда она впервые увидела Ромео, и вы…

– К тебе это отношения не имеет! – резко прервала тетка демонстрацию прекрасной памяти своей племянницы. Впрочем, у миссис Олдуинкл и раньше случались поводы огорчаться тому, насколько точно все запоминает Ирэн.

– Но вы же говорили…

– История Ромео и Джульетты не имеет ничего общего с тобой и Ховенденом, – возразила миссис Олдуинкл. – Я вынуждена повторить: вы оба слишком молоды.

– Мне девятнадцать лет!

– Восемнадцать.

– Почти девятнадцать. У меня в декабре день рождения.

– Жениться на скорую руку, да на долгую муку. – Тетушка была готова пустить в ход любое оружие, какое подворачивалось под руку, даже простонародные поговорки. – Полгода не пройдет, как ты вернешься ко мне, ноющая от обиды, полная жалоб, и попросишь помочь выбраться из этого болота.

– С чего бы это? – воскликнула Ирэн. – Мы очень любим друг друга.

– Все клянутся в вечной любви. Да и ты плохо себя знаешь.

– Но у нас любовь!

Миссис Олдуинкл внезапно сменила тактику:

– Но почему тебе не терпится сразу уехать от меня? Разве так уж невыносимо пожить со мной вместе еще немного? Неужели я требовательна, капризна… и груба? Неужели ты настолько ненавидишь меня, что…

– Тетя Лилиан!

Но миссис Олдуинкл с присущей ей бестактностью и с отсутствием чувства меры продолжала громоздить один нелепый и чисто риторический вопрос на другой, пока сама не испортила эффект, которого собиралась добиться. Она ударилась в такие преувеличения, что они не были способны тронуть за душу даже ее племянницу.

– Ты не любишь меня? Я плохо с тобой обращалась? Била тебя когда-нибудь? Оскорбляла? Или, может, морила голодом?

– Как у вас язык поворачивается произносить такое, тетя Лилиан? – Ирэн промокнула уголки глаз подолом ночной рубашки. – Как вы можете думать, что я вас не люблю? И ведь вы сами постоянно твердили мне, что я обязательно должна выйти замуж, – добавила она, разразившись слезами.

– Как я могу думать, что ты меня не любишь? – повторила миссис Олдуинкл. – Но разве ты не стремишься покинуть меня как можно скорее? Или это неправда? Я всего лишь спросила, в чем причина.

– Причина только одна. Я хочу выйти замуж. Мы любим друг друга.

– Или же она заключается в твоей ненависти ко мне, – упорствовала миссис Олдуинкл.

– Но я вас вовсе не ненавижу, тетя Лилиан. Вы не можете обвинять меня в этом. Вы прекрасно знаете, как я к вам привязана.

– Да, но готова сбежать при первой возможности, – усмехнулась миссис Олдуинкл. – И я останусь одна. Совсем одна.

Ее голос дрогнул, она зажмурилась и сделала гримасу, стараясь, чтобы на лице застыла гримаса боли.

– В полном одиночестве, – с отчаянием промолвила она.

Старею, старею, старею…

Ирэн встала рядом с ней на колени, зажала ее руки между своими ладонями и поцеловала их, а потом прижала к мокрому от слез лицу.

– Тетя Лилиан, успокойтесь, – попросила она. – Не надо, тетя Лилиан.

Миссис Олдуинкл продолжала всхлипывать.

– Не плачьте, – сказала Ирэн и сама залилась слезами.

Ей казалось, будто она одна являлась причиной горя тетушки. На деле же она подвернулась как удачный предлог, чтобы миссис Олдуинкл оплакала всю свою жизнь и приближавшуюся кончину. Причем в какой-то момент мучительного сочувствия и самобичевания Ирэн уже была готова объявить, что разорвет отношения с Ховенденом, чтобы провести остаток своих дней рядом с тетей Лилиан. И все же что-то удержало ее от столь решительного шага. Она любила тетю Лилиан и любила Ховендена. Сейчас Ирэн любила тетю даже больше, чем Ховендена. Но нечто провидческое, помогавшее заглянуть в будущее, а может, и подсознательный опыт, унаследованный Ирэн от предыдущих поколений женщин своей семьи, заставил ее сдержаться. Сознанием и духовной силой она тянулась к тете Лилиан, но этот цветок распустился не на пустом месте, а на корне, глубоко уходившем в глубину ее личности. И если цветок мог достаться тете Лилиан, то корень все равно принадлежал Ховендену.

– Но вы никогда не останетесь в одиночестве, – решительно возразила Ирэн. – Мы постоянно будем рядом с вами. А вы сможете приезжать и жить у нас.

Эти заверения не успокоили миссис Олдуинкл. Она безутешно рыдала. И неумолчно тикали в комнате часы.

Глава III

За последние несколько дней характер записей в дневнике мисс Триплау претерпел значительные изменения. Из любовных они превратились в мистические. Дикую, ничем не сдерживаемую страсть сменили умиротворенные раздумья. Де Леспинас уступила место де Гюйон.

«Помнишь ли ты, милый Джим, – писала она, – как в десять лет мы обсуждали с тобой, что можно считать грехами перед Святым Духом? Мне памятно наше наивное дружное решение, что, например, справлять малую нужду перед алтарем должно считаться совершенно непростительным грехом. Жаль, что это не так, поскольку это один из тех греховных поступков, соблазна которых слишком легко избежать. Нет, боюсь, истинный грех перед Святым Духом никогда не бывает прямолинейным и примитивным. И опасность согрешить велика. Подавлять звучащие в тебе голоса, заполнять голову всяческой мирской чепухой так, что для Бога в ней не остается места, не дать своей душе шанса проявить себя – вот что такое настоящий грех перед лицом Святого Духа. И этот грех непростителен, поскольку непоправим. Раскаяние в последнюю минуту бесполезно. Грех, как и добродетель, сопровождает нас всю оставшуюся жизнь. И этот грех совершает почти каждый. Люди умирают непрощенными и сразу же начинают новую жизнь. И только когда им удается прожить безгрешно перед Святым Духом, они удостаиваются прощения, боль существования прекращается, и их допускают к воссоединению со всеми. Разве не в этом истинный смысл Писания? А ни разу не согрешить сложно. Стоит мне прекратить мыслить, как я осознаю всю скверну своей жизни.