Олдос Хаксли – Эти опавшие листья (страница 70)

– А почему бы тебе не подумать обо мне? – спросила мисс Триплау. Она приподнялась на локте и склонилась над ним, взъерошив ему волосы. – Неужели я не стою того, чтобы ты сосредоточил мысли на мне?

Она вцепилась в густую прядь его волос, зажав их в кулаке, потом слегка потянула, словно проверяя что-то, будто готовилась к худшему, когда ей придется дернуть с гораздо большей силой. Мэри хотелось причинить Кэлами боль. Даже в ее объятиях, думала она, он ускользал от нее, его попросту не было здесь вообще.

– Неужели я не стою того, чтобы ты думал обо мне? – повторила она, дернув его за волосы чуть грубее.

Кэлами промолчал. Правда заключалась в том, что Мэри Триплау не стоила размышлений. Как множество прочих. Повседневная жизнь напоминала катание на коньках по тонкому льду, уподоблялась скольжению жука-водомера над мрачной подводной глубиной. Надави чуть сильнее, замедли скольжение, и тебе грозила опасность провалиться в пугающую и неведомую окружающую среду. Вся эта их любовь, например. О ней нельзя было думать всерьез. Ты удерживался на поверхности с ее помощью, только если не останавливался, чтобы задуматься о чем-либо вообще. Хотя необходимость как раз и заключалась в том, чтобы остановиться, погрузиться в глубину. Но в состоянии безумия и отчаяния ты обреченно продолжал скользить по верхам.

– Ты любишь меня? – спросила Мэри.

– Конечно, – ответил Кэлами, но в его тоне не хватало убедительности.

Угрожающе она снова потянула прядь его волос, зажатую между пальцами. Ее возмущало, что он отдалялся от нее, отказывался отдать ей себя целиком. И отвратительное понимание, что он, видимо, любил ее недостаточно, усиливало в ней уверенность в чрезмерности своей любви к нему. Ее злость в сочетании с чисто физически ощущаемой благодарностью за то, что Кэлами вообще умел вызывать в ней сильные эмоции, придавала ей сейчас дополнительной страсти. Неожиданно Мэри поняла, что может играть роль пылко влюбленной, своего рода Жюли де Леспинас, причем импровизировать в этой роли без малейших затруднений.

– А ведь я могла бы возненавидеть тебя, – небрежно произнесла она, – за то, что ты заставил меня с такой силой полюбить.

– Тогда как насчет меня? – спросил Кэлами, все еще размышляя о свободе. – Разве у меня нет права на ненависть?

– Нет. Потому что ты не любишь меня так же.

– Но ведь суть проблемы в ином, – заметил Кэлами. – Мы ненавидим не чувство любви само по себе. Любовь вызывает ненависть, потому что начинает мешать чему-то другому.

– А, теперь понимаю, – с горечью вздохнула Мэри. Она была уязвлена так глубоко, что даже забыла причинить ему боль, дернув за волосы. Повернувшись к Кэлами спиной, продолжила: – В таком случае извини, если помешала твоим более важным занятиям. Как, например, размышлениям о собственной руке.

В эту реплику она постаралась вложить весь свой сарказм. И презрительно рассмеялась. Наступило молчание. Кэлами не пытался прервать его. Он был оскорблен столь пренебрежительным отношением к теме, которая для него стала не просто серьезной, а даже сакральной. Первой заговорила Мэри:

– Может, ты все-таки расскажешь, о чем на самом деле думал? – тихо спросила она, поворачиваясь к Кэлами лицом. Когда человек влюблен, он готов подавить свою гордость и сдаться. – Скажешь? – Мэри взяла его руку, принялась целовать ее, но потом вдруг укусила за палец так больно, что Кэлами взвыл.

– Почему ты делаешь меня несчастной? – воскликнула Мэри и представила себя лежащей на постели лицом вниз, мучительно содрогаясь от рыданий. Поистине требуется невероятная сила духа, чтобы стать по-настоящему несчастливой!

– Я делаю тебя несчастной? – повторил Кэлами с раздражением в голосе. Он еще не оправился от боли в пальце. – Но ведь это неправда. Я приношу тебе неслыханное счастье.

– Ты заставляешь меня грустить!

– Что ж, в таком случае мне лучше удалиться и оставить тебя в покое.

Кэлами убрал руку, которой обнимал Мэри за плечи, словно действительно собрался уходить.

Но Мэри мгновенно заключила его в свои объятия.

– Нет-нет, – умоляла она, – не оставляй меня. Ты не должен сердиться. Прости. Я повела себя отвратительно. Пожалуйста, расскажи мне, что ты думал о своей руке. Мне очень интересно. Очень-очень. – Она снова взяла просительный детский тон маленькой девочки – слушательницы лекций в Королевском институте.

Кэлами не смог сдержать смеха.

– Ты сделала все, чтобы убить интерес к этой теме во мне самом, – заявил он. – Право, не знаю, смогу ли снова хладнокровно говорить об этом.

– Пожалуйста, очень тебя прошу, – настаивала Мэри. Хотя с ней поступили жестоко, это она тем не менее просила прощения, она покорялась. Когда человек влюблен…

– Ты сделала так, что я с тобой могу разговаривать лишь о разной чепухе, – жестко заметил Кэлами.

Но все-таки позволил уломать себя. Смущенно, неловко – потому что духовная атмосфера, в какой его идеи расцветали пышным цветом, рассеялась, и мысли оказались словно в пустоте, в разреженном воздухе, которого не хватало, чтобы они опять могли полноценно дышать, – Кэлами пустился в объяснения. Вскоре настроение улучшилось; он снова почувствовал себя в родной стихии своих размышлений. Мэри слушала с напряженным вниманием, которое Кэлами странным образом ощущал даже в полной темноте.

– Понимаешь, я размышлял обо всех состояниях, в которых может существовать любой предмет – моя рука, например.

– Понимаю, – с теплотой и сердечностью отозвалась Мэри Триплау.

Хотелось доказать ему, что она не просто слушает, но и интеллектуально проникается его идеями, усваивает их, хотя ей, собственно, пока и проникаться было нечем.

– Невероятно, – продолжил Кэлами, – в каком множестве различных состояний может существовать один и тот же предмет, если задуматься над этим. Но чем больше ты размышляешь, тем более неясным и таинственным все это становится. То, что представлялось незыблемым, исчезает. Казавшееся очевидным и легко постижимым оборачивается мистерией. Провалы начинают образовываться вокруг тебя – пропасть за пропастью, словно землю раскололо мощнейшим землетрясением. Поэтому ты ощущаешь страх, будто находишься в полной тьме. Однако я уверен, что если ты продолжишь процесс размышлений, то рано или поздно тебе удастся вырваться на противоположную от мрака сторону. Но что именно предстанет перед тобой? Вот в чем вопрос.

Если бы Кэлами удалось обрести свободу, он смог бы погрузиться в изучение обратной стороны мрака. Но плоть оказалась слишком слаба; под угрозой сладострастной пытки она превращала его в труса и предателя своих устремлений.

– Ну и что же дальше? – спросила Мэри. Она придвинулась к Кэлами, ее губы легко скользнули по его щеке. Мэри нежно провела пальцами по его руке от плеча вниз. – Продолжай.

– Хорошо, – сказал он деловым тоном, чуть отстраняясь от нее. Затем приложил растопыренную ладонь к оконному стеклу. – Смотри. Это просто очертание, силуэт, непрозрачная для света фигура. Ребенок, еще не научившийся находить объяснение всему, что он видит, так это и воспримет. В качестве цветового пятна, рисунка или очертаний головы и плеч мужчины, которые обычно изображают на мишенях для обучения стрельбе. Но давай предположим, что я должен рассмотреть данный предмет с точки зрения ученого-физика.

– Давай, – кивнула Мэри Триплау.

– Что ж, в таком случае мне придется вообразить почти неисчислимое количество атомов, каждый из которых состоит из отрицательно заряженного электрона, вращающегося со скоростью нескольких миллионов оборотов в минуту вокруг положительно заряженного ядра. Но только вибрации атомов, лежащих у самой поверхности, создают эффект электромагнитной радиации. Она волнами достигает наших органов зрения и позволяет видеть эти окрашенные в коричневато-розовые тона очертания. Мимоходом замечу, что световые эффекты объяснены одной из электродинамических теорий, а вот вращение электронов внутри атома понятно только с точки зрения другой научной версии, которая в корне противоречит первой. Как нас теперь уверяют ученые, электроны обладают способностью переходить с одной орбиты на другую, причем почти не перемещаясь в пространстве и не затрачивая на процесс ни мгновения. Что ж, с этим не поспоришь, поскольку внутри атома не существует понятия ни о пространстве, ни о времени. Боюсь, мне приходится принимать все это на веру, поскольку я слабо подкован в подобных вопросах. У меня начинает кружиться голова, когда я пытаюсь вдаваться в разного рода физические детали.

– Да уж, есть от чего, – заметила Мэри. – Мозги можно свернуть.

Она нарочито использовала столь простецкое слово для описания сложного умственного состояния.

– Таким образом, мы уже имеем две ипостаси, в которых моя рука существует одновременно, – продолжил Кэлами. – Но есть химический аспект вопроса. Атомы, состоящие из ядер и электронов, выстраиваются в определенные архитектурные сооружения, образующие более сложные по своему составу молекулы.

– Вот именно – молекулы, – произнесла Мэри.

– А теперь вообрази, что подобно Томасу Кранмеру[37] я бы клал свою правую руку на огонь в наказание за какой-то плохой или недостойный поступок. Положи я руку в огонь, то молекулы и составляющие их атомы сразу радикально перестроились бы, образовав новые молекулы. И это перевело бы мою руку в совершенно иное состояние. Потому что от огня я бы почувствовал боль, и, не обладая невероятной силой воли Кранмера, я бы отдернул руку. Или, точнее, она отдернулась бы от огня сама, прежде чем в процесс успел включиться мой разум. Поскольку я живое существо, и моя рука есть часть живого существа, каждое из которых подчиняется основному закону существования. Закону самосохранения. Но моей руке все равно в таком случае был бы нанесен ожог, и в ней включился бы природный механизм восстановления. С точки зрения биолога, она видится набором клеток, и каждая наделена своей функцией. Они сосуществуют в совместной гармонии, не нарушают границ друг друга и никогда не вырастают более отпущенных им размеров, но живут, отмирают и нарождаются снова с единственной целью, будто сознательно поставленной перед ними природой – чтобы то целое, частью которого они являются, могло исполнять свои функции. И вот рука обожжена. Вокруг поврежденного участка здоровые клетки начнут делиться и способствовать рождению новых клеток, чтобы ожог скорее зажил.