Различие между хорошим и плохим человеком не в том, что один хочет доброго, а другой – нет, но в том только, что один подчиняется живущему внутри него воодушевляющему духу Господнему, а другой сопротивляется ему и по сей единственной причине проникается злом.
Оставайся отрешенным от всех людей, пусть никакое восприятие не волнует тебя, освободись от всего, что может иметь чуждое воздействие на твое существо, что может привязать тебя к земному и принести тебе горе, и обращай непрестанно твою душу на целительное созерцание, в котором ты несешь Бога в сердце своем как вечную цель, от которой твои глаза никогда не отвращаются! И другие упражнения – пост, бдение и молитва, – все направь к той же цели и пользуйся ими постольку, поскольку они помогают тебе в этом, – так достигнешь ты вершины совершенства[508].
Человек образован верой, он таков, какова его вера.
Дхаммы обусловлены разумом, их лучшая часть – разум, из разума они сотворены. Если кто-нибудь говорит или делает с нечистым разумом, то за ним следует несчастье, как колесо за следом везущего.
Действия определяются природой человеческого бытия, каковая проявляет себя прежде всего в разуме. Все, чего человек жаждет, о чем думает, во что верит и что чувствует, – это, если угодно, Логос, посредством которого основной характер личности совершает свои творческие деяния. Эти деяния будут прекрасными и нравственными, будучи обращенными к Богу, или уродливыми и безнравственными, если они обращены к самой личности. Экхарт говорил: «Будь у камня разум, и он бы в любви устремился к Богу»[509]. Ведь камень обладает массой даже в состоянии покоя. Бытие человека есть потенциальная энергия, направленная к Богу или в противоположную сторону; именно посредством этой энергии устанавливается, хороший человек или плохой, поскольку, если выражаться языком Евангелий, возможно прелюбодействовать и убивать в сердце своем, даже оставаясь безупречным в деяниях[510].
Алчность, зависть, гордыня и гнев – вот четыре составляющих личности, или природы, или ада, и все они неотделимы. Причина, по которой все обстоит ровно так, а не иначе, заключается в том, что естественная жизнь дается живому существу ради достижения некого высшего сверхъестественного добра во Творце. Но в живых существах нет места ни способности, ни готовности к достижению этого добра, если только само добро не является беспредельной потребностью в себе и беспредельным желанием высшего блага. Потому естественная жизнь, когда лишается Господа или отпадает от Него, не может быть не чем иным, кроме как беспредельной потребностью, непрестанно взыскующей, и беспредельным желанием, непрестанно алчущим. Из-за этого такая жизнь становится одним протяженным мучением, ее терзают алчность, зависть, гордыня и гнев, составляющие природу, личность и ад. Но алчность, гордыня и зависть – вовсе не отдельные страсти, а три разных названия беспокойной деятельности одной и той же воли или желания. Гнев – четвертая часть, порождаемая тремя предыдущими – не возникает до тех пор, пока одна из страстей или все совокупно не сталкиваются с чем-то, противоречащим их воле. Эти четыре качества, или страсти, сами порождают собственные муки. У них нет ни внешней цели, ни внутренней силы для изменения себя. Потому личность или природа должна впредь оставаться в таком состоянии, пока некое сверхъестественное добро не проникнет или не зародится в них. Пусть человек и вправду живет среди тщеты времени, его алчность, зависть, гордыню и гнев возможно терпеть, пребывая в чересполосице светлого и темного; порой эти страсти не только причиняют боль, но и несут утешение. Когда же смерть положит предел тщете всех земных уловок, душа, которая не возродится вновь в сверхъестественном мире и в Духе Божием, неизбежно окажется погребенной под собственными низменными, ненасытными, несущими погибель страстями – алчностью, завистью, гордыней и гневом.
Верно, что нельзя должным образом выразить степень своей греховности; все потому, что в жизни сей невозможно вообразить грехи во всей их мерзости, невозможно узреть их сущность вовне света Божия. Господь внушает некоторым душам впечатление о чудовищности греха, и по воле Его оные постигают, сколь воистину омерзителен грех, сколь превосходит он свою видимость. Эти души прозревают собственные грехи в свете веры (то есть в самих себе), однако вынуждены довольствоваться попытками описать их теми человеческими словами, какие способны произнести уста.
Если бы до нынешнего дня всегда жил ты в почестях и в наслаждениях, что пользы тебе от всего этого, когда вдруг придется умереть? Итак, все суета, кроме любви к Богу и Ему служить Единому. Кто всем сердцем Бога любит, не боится ни смерти, ни казни, ни суда, ни ада, ибо совершенная любовь дает дерзновение к Богу. Кому еще сладко грешить, тому не удивительно бояться смерти и суда. Если любовь еще не отвращает тебя от зла, хорошо, если страх геенны тебя сдерживает. А кто оставляет страх Божий, не может долго пребывать в добре, но скоро впадает в когти дьявольские[512].
Имей сладчайший благоухающий плод возможность отделить себя от своего богатого духа, тонкого вкуса, запаха и цвета, почерпнутых из добродетельных свойств воздуха и солнца; или если бы с самого начала своего произрастания он отвернулся бы от солнца и не стал проникаться его добродетелями, тогда бы он предстал гневливым, кислым, горьким, терпким и вонючим, подобно бесам, что прикипают к своим темным корням и отвергают Свет и Дух Божий. Потому адская натура бесовская есть не что иное, как первоначальная форма жизни, лишенная райских Света и Любви или отчужденная от них, а кислый вкус, горечь и терпкость плода суть не что иное, как первоначальная форма его произрастания, до усвоения благодетельных свойств солнца и воздуха. Наберись плод разумения, он преисполнился бы мук, замкнувшись в первоначальной форме своей жизни, в терпкости, кислом вкусе и язвящей горечи; так и ангелы, когда возвращаются в ту же первоначальную форму жизни, когда отворачиваются от райских Света и Любви Божиих, превращаются в бесов. Никакой преисподней для них не возводилось, никаких новых качеств им не придавалось, никакое отмщение Господа любящего их не настигало; они просто обособились от Сына и Святого Духа Божьего, сами себя ввергнув в это прискорбное состояние. В них нет ничего, кроме полученного от Бога, кроме первоначальной формы райской жизни, однако они обрекли себя на самомучение, отделившись от Любви и Света.
При всем обилии возможностей существуют и могут существовать всего одно счастье и одна беда. Эта единственная беда есть природа и творение, предоставленные самим себе, а единственное счастье заключается в Жизни, Свете, Духе Божием, проявленном в природе и творении. Вот истинный смысл слов Господа Нашего: никто не благ, как только один Бог[514].
Люди страдают в аду не от того, что Господь гневается на них; они среди гнева и тьмы потому, что отвернулись от света, бесконечно источаемого Богом, как человек отвергает свет солнца, закрывая свои глаза.
Пускай свет и удовольствия внешнего мира избавляют даже худших из людей от непрестанного осознания той гневливой, испепеляющей, мрачной и самомучительной природы, каковая составляет самую суть всякой падшей и невозрожденной души, однако всем людям свойственно более или менее часто испытывать озарения по поводу происходящего в глубинах души. К скольким ухищрениям должны прибегать те, кто тщится заглушить некое внутреннее беспокойство, внушающее страх и приходящее неведомо откуда? Увы, источником его служит падший дух, полыхающий внутри и никогда до конца не затухающий черный огонь, что норовит проявиться и взывает о помощи всякий раз, когда земные радости преходят.
В иудео-христианской традиции грехопадение следует за творением и обусловлено эгоцентрическим применением свободы воли, которой полагалось бы сосредотачиваться на божественной Основе, а не на обособленной самости. Миф о Творении передает крайне важную психологическую истину, но не становится достаточно удовлетворительным символом, поскольку даже не упоминает, не говоря уже о том, чтобы объяснять, факт наличия зла и страдания в нечеловеческом мире. Чтобы соответствовать нашим ощущениям, этот миф следовало бы подправить двумя способами. Во-первых, следует предельно ясно заявить, что непостижимый переход от непроявленного Единства к проявленному многообразию природы, от вечности ко времени, есть не просто прелюдия грехопадения и необходимое его условие; в известном смысле это само грехопадение. Во-вторых, в этот миф должен указывать, что нечто наподобие свободы воли может существовать на уровнях ниже человеческого.
Переход от духовного единства к многообразной бренности как неотъемлемая часть грехопадения недвусмысленно подчеркивается в буддистских и индуистских трудах по Вечной Философии. Боль и зло неотделимы от индивидуального существования в бренном мире; что касается человеческих существ, эти неизбежные боль и зло обостряются, когда желание сосредоточивается на самой личности и на многообразии, а не на божественной Основе. Сюда можно добавить в качестве предположения, что даже субчеловеческие существа (как индивидуумы, так и целые виды) наделены, возможно, каким-то подобием возможности выбора. Вот потрясающий факт: «человечество одиноко», то бишь все прочие виды, насколько можно судить, суть живые ископаемые, неспособные ни на какую эволюцию, обреченные на вырождение и вымирание. В формулировках схоластов-последователей Аристотеля, материя алчет формы – не обязательно наилучшей, но формы как таковой. Обозревая окружающий мир живых вещей, мы наблюдаем (с восхищенным удивлением, к которому, надо признать, иногда примешиваются недоумение и смятение) бесчисленные формы, всегда прекрасные, зачастую экстравагантные, а порой зловещие, в которых обретает воплощение ненасытная алчба материи. Только та часть живой материи, которая организовалась в человеческие существа, сумела создать форму, способную, по крайней мере в интеллектуальном выражении, к дальнейшему развитию. Остальная же живая материя замкнута в формах, которые могут оставаться такими, какие они есть, и меняются, если вообще способны меняться, только в худшую сторону. Похоже, в ходе космического экзамена на разумность вся живая материя, за исключением человеческой, поддалась – в тот или иной миг биологического развития – искушению и приняла не наилучшую, а наиболее доступную и удобную форму. Вследствие действия чего-то, сходного со свободой воли, каждый вид избрал путь узкой специализации, путь временного совершенства на низком уровне бытия. В результате все эти виды зашли в эволюционный тупик. К первоначальному космическому грехопадению, к многообразному проявлению во времени добавился некий смутный биологический аналог добровольного грехопадения человека. Эти виды выбрали путь немедленного удовлетворения самости, а не способность к воссоединению с божественной Основой. За свой неправильный выбор нечеловеческие формы жизни понесли соответствующее наказание, были лишены осознания высшего блага, доступного лишь неспециализированной и потому более свободной, обладающей более высоким сознанием человеческой форме. Разумеется, следует помнить, что способность к постижению высшего блага дается вместе со способностью творить беспредельное зло. С полной уверенностью можно утверждать, что животные не страдают так сильно и так разнообразно, как страдают люди. Более того, они не ведают той дьявольской (в буквальном смысле слова) зловредности, которая, наряду со святостью, является отличительной чертой рода человеческого.
