Олдос Хаксли – Двери восприятия. Рай и Ад. Вечная философия. Возвращение в дивный новый мир (страница 64)

Святой Бернард различает voluntas communis (общую волю) и voluntas propria (свою волю). Voluntas communis – это общая воля в двух смыслах, как принадлежащая всем и как присущая равно человеку и Богу. В практическом выражении ее можно уподобить милосердию и любви к ближнему. Voluntas propria – это личная воля, корень всех зол и грехов. В своем познавательном проявлении voluntas propria тождественна sensum proprium (своему смыслу), то есть личному мнению, которым человек дорожит, поскольку это его точка зрения и, следовательно, она всегда нравственно ошибочна, хотя теоретически может быть верной.

Два студента Парижского университета пришли в гости к Рейсбруку и попросили его поделиться короткой фразой, которая могла бы стать девизом их жизни. «Vos estis tarn sancti sicut vultis», – ответил Рейсбрук. – (Пер.) Ты свят настолько, насколько сам того хочешь.

Бог действует по мере той готовности, которую Он находит. Его действие в человеке иное, чем в камне[496].

Воля обладает всякой властью; она творит рай и преисподнюю, ибо преисподняя там, где воля творения отвратилась от Бога, а рай только там, где воля творения действует заодно с Богом.

О человек, взгляни на себя! Вот стоишь ты в самой гуще отчаянной вечной схватки добра со злом; вся природа постоянно трудится во имя великого искупления; весь сотворенный мир корчится в муках и усердно пытает добиться освобождения от тщеты времен; так пристало ли тебе пребывать в спячке? Все, что зришь ты или слышишь, порождено вечным светом или вечной тьмой; ибо как все наше время делится между днем и ночью, так и все наши мысли, слова и деяния делятся между адом и раем. Куда бы ни шел ты, что бы ты ни делал, о чем бы ни думал, суждено тебе быть в услужении либо рая, либо ада. Нельзя тебе пребывать в покое, ибо обитаешь ты среди непрестанных трудов бренной и вечной природе; если не к добру обращены твои помыслы, то зло, разлитое в природе, увлекает тебя за собой. В тебе таятся глубины и высоты вечности, так что, трудясь в доме своем, в поле, мастерской или в церкви, ты сеешь то, что дает всходы, которые предстоит пожать вечности.

Где кончается тварь, там начинается Бог. И Бог не желает от тебя ничего, кроме того, чтобы ты вышел из себя самого, поскольку ты тварь, и дал бы Богу быть в тебе Богом[497].

Для тех, кто получает удовольствие от теологических рассуждений, основанных на текстах священных книг и догматических постулатах, существуют тысячи страниц, исписанных католиками и протестантами в спорах о благодати, труде, вере и справедливости. А к услугам занимающихся сравнением религий ученые комментарии к «Бхагавад-гите», сочинениям Рамануджи[498] и поздних вишнуитов, доктрина благодати которых поразительно схожа с учением Лютера; также имеются буддийские притчи, в которых старательно излагается развитие этой религии от мнения сторонников Хинаяны, будто спасение есть плод усердного самосовершенствования, до убежденности приверженцев махаяны в том, что спасения нельзя достичь без милости Изначального Будды, внутреннее сознание и «великое сострадательное сердце» которого составляют вечную Таковость мира. Что касается всех остальных, то, как мне кажется, вышеприведенные цитаты из произведений христианских и ранних даосских авторов дают вполне достаточное представление о зримых проявлениях благодати и вдохновения, а также об их связи со зримыми проявлениями свободы воли.

Глава 11

Добро и зло

Желание – исходное, задаваемое от рождения проявление нашего сознания; мы появляемся на свет с симпатиями и антипатиями, побуждениями и волениями. Сначала бессознательно, а потом осознанно мы оцениваем все подряд как хорошее или плохое. Чуть позже мы открываем для себя понятие долга. «Вот это хорошо и должно быть сделано, а это плохо и этого делать не нужно».

Далеко не все оценки одинаково верны. Природа заставляет нас оценивать явления, которые посредством наших желаний или неприязни воспринимаются как хорошие или плохие. Очень часто мы сталкиваемся с тем, что вердикт нашего внутреннего «верховного суда» отличается от быстрого и легкомысленного решения внутреннего же «суда первой инстанции». Из нашего знания о самих себе, о наших ближних и о мире в целом мы склонны допускать, что явление, поначалу как будто доброе, может в итоге (или в более широком контексте) оказаться злом; а то, что поначалу кажется злом, может оказаться добром, и мы сочтем, что просто обязаны совершить такое действие.

Когда мы говорим, что кого-то посетило пронзительное нравственное озарение, обычно имеется в виду, что этот человек выносит здравые суждения о моральных ценностях, что он способен опознать хорошее и доброе, способен предугадать благие или скверные последствия действий. Когда говорят, что человек обладает сильным в нравственном отношении характером, подразумевают, что он готов действовать в соответствии со своим озарением, пусть последнее открывает малоприятные и даже по-настоящему болезненные истины, которые расходятся с первоначальными, спонтанными оценками.

В реальной жизни нравственное озарение никогда не является сугубо личным делом. Судья, продолжая юридическую метафору, отправляет закон и руководствуется прецедентом. Иными словами, каждый человек – член общества, в котором существует нравственный кодекс, основанный на представлениях предшествующих поколений о том, что такое добро и что действительно оказалось таковым в конечном счете. Как правило, большинство членов любого сообщества подчиняется общепринятому нравственному кодексу; отдельные личности отвергают либо весь этот кодекс, либо какую-то его часть; очень немногие принимают решение жить в соответствии с другим, более строгим кодексом. В формулировках христианской фразеологии, некоторые люди упрямо идут по пути греха и антиобщественного беззакония, тогда как очень и очень многие законопослушны, руководствуются нравственными заповедями, каются, если совершили смертный грех, однако не чураются творить мелкие грешки; наконец, есть еще те, чья праведность превосходит «праведность книжников и фарисеев»[499]: они внемлют заповедям совершенства, их посещают озарения, им достает характера избегать мелких грешков и даже несовершенств.

Философы и богословы пытались вывести теоретическое основание для тех нравственных кодексов, с помощью которых мужчины и женщины судят обо всем спонтанно и дают оценки. От Моисея до Бентама[500], от Эпикура до Кальвина, от христианской и буддистской философии всеобщей любви до безумных доктрин национализма и расового превосходства – этот список учений довольно длинный и крайне разнообразный. К счастью, нам нет нужды изучать его во всей полноте. Ведь нас интересуют только Вечная Философия и система этических принципов, на которые опираются приверженцы этой философии, когда выносят суждения относительно собственных оценок и мнений других людей. Вопросы, которые мы поставим в этой главе, достаточно просты, и ответы на них тоже будут простыми. Как всегда, трудности начинаются лишь при переходе от теории к практике, от нравственного принципа к его конкретному применению.

Если признать, что основа индивидуальной души родственна или тождественна божественной Основе сущего, если принять, что эта божественная Основа есть невыразимое Божество, проявляющее себя в виде личностного Бога или даже воплощенного Логоса, то какова тогда внутренняя природа добра и зла и в чем состоит главная цель человеческой жизни?

Довольно подробные ответы на эти вопросы можно найти в трудах наиболее удивительного английского мыслителя восемнадцатого столетия Уильяма Лоу. (Не могу не отметить, сколь причудлива наша система образования! Те, кто изучает английскую словесность, вынуждены штудировать остроумные статьи Стила и Аддисона[501], от них ожидается прочтение всех малых сочинений Дефо и затейливых виньеток Мэтью Прайора[502]. При этом они могут сдать все экзамены summa cum laude[503], ни разу не заглянув в сочинения человека, который был блестящим стилистом и которого справедливо считать одним из самых интересных мыслителей своего времени, поистине святым праведником англиканской церкви!) Нынешнее его забвение служит еще одним доказательством того, что воспитатели двадцатого века перестали задаваться вопросами о постижении абсолютной истины или абсолютного смысла (разве что вспоминают о них на курсах риторики), сделались проводниками глупейшей идеи образования ради самого образования и сосредоточились исключительно на распространении бестолковой культуры, лишенной корней.

В аду горит сама душа.

Что именно все пылает? Зрение пылает. Формы пылают. Сознание зрения пылает. Зрительное соприкосновение пылает. И все, что возникает на основе зрительного соприкосновения, переживаемое как наслаждение, боль, или ни наслаждение, ни боль, тоже пылает[504].

Увидь сто тысяч шайтанов… О человек! Иблиса разгляди ты в змее![506]

Твоя личность – се твой Каин, который убивает твоего же Авеля. Ибо каждое деяние и движение личности питается духом Антихриста и убивает божественную жизнь внутри тебя.

Итак, два града созданы двумя родами любви: земной – любовью к себе, дошедшею до презрения к Богу; небесный – любовью к Богу, дошедшей до презрения к себе[507].