Олдос Хаксли – Двери восприятия. Рай и Ад. Вечная философия. Возвращение в дивный новый мир (страница 67)

Не постигнет состояния сведущего ни один неискушенный. Посему речь краткой должна быть, и с миром! Путы [свои] разорви, будь свободным, о сын! Доколе будешь ты привязан к серебру и привязан к злату?.. Зеркало твое, знаешь ли ты, почему не отражает? Потому что ржавчина от лика его неот-личима[522].

Следовательно, душа говорит так: «В нищете, беззащитности и непривязанности ни к каким ощущениям, что значит, в темноте моего разума, стеснении моей воли и скорби и тоске памяти, оставаясь во тьме в чистой вере, которая есть Темная ночь для названных природных способностей (только воля ранена скорбью и печалью, сжигаема любовью и тоскою любви к Богу), я вышла из себя самой…[523]

В идеалистической космологии буддизма махаяны память играет роль довольно-таки зловредного творца.

[Весь] этот тройственный мир явлен и воспринимается как реальный лишь в силу несознаваемых влечений, накопленных с безначальных времен вследствие [действий] памяти, ложного воображения, ложных суждений и привязанности к множественности объектов и откликов.

В оригинале вместо «действия памяти» употреблено слово со значением «благоухание». Разум и тело несут с собой неистребимый запах всего, что было сделано, о чем помышлено, чего хотелось и что чувствовалось на протяжении всей жизни – как отдельного человека, так и сообщества. Китайцы переводят этот санскритский термин двумя символами – «привычка» и «энергия». Мир таков, каков он есть в наших глазах, по причине накопления всех осознанно, бессознательно и физиологически закрепившихся привычек, приобретенных нашими предками или нами самими, в текущей жизни и в прошлых жизнях. Эти устоявшиеся дурные привычки заставляют верить в многообразие как единственную реальность и непогрешимость помыслов о важности «Я» и «мое». Подлинная суть нирваны в том, чтобы «узреть действительность воочию», а не такой, какой она воображается, не quoad nos[524]. Разумеется, такого состояния нельзя достичь до тех пор, пока существуем «мы», с которыми реальность соотносима. Отсюда и возникает потребность, о которой говорят все толкователи Вечной Философии, в укрощении страстей и в умерщвлении «Я». Причем укрощать нужно не только аппетиты, чувства и волю, но также силу разума, само сознание и то, что делает наше сознанием таким, какое оно есть, – нашу личную память и наши унаследованные «энергетические» привычки. Для полного освобождения недостаточно избавиться от греховности; должно случиться преображение разума, паравритти, как выражаются махаянисты, коренной перелом в самых глубинах сознания. В результате уничтожаются привычки и накопившиеся воспоминания, а с ними заодно исчезает представление об отдельной личности. Реальность больше не воспринимается как quoad nos, ибо нет больше никакого nos, которое воспринимает; отныне это реальность сама по себе. Можно повторить за Блейком: «Если бы врата, сквозь кои наши чувства воспринимают окружающий мир, были расчищены, то все сущее предстало бы перед человеком в своем истинном виде, то есть как бесконечная субстанция»[525]. Те, кто чист сердцем и нищ духом, воспринимают сансару и нирвану, видимость и реальность, время и вечность как одно и то же.

Нет сомнения, что время, по существу своему, не касается Бога и нашей души. Если бы оно могло коснуться души, душа не была бы душой. Если бы Бог был прикосновен времени, то не был бы Богом. Если бы душа имела что-либо общее со временем, то Бог никогда не мог бы родиться в ней. Для рождения нужно, чтобы отпало всякое время или чтобы душа освободилась от времени с его желаниями и стремлениями[526].

Во втором смысле преходящее есть для нас только средство, поскольку мы должны от него освободиться. Ибо для того и поставлены мы во времени, чтобы через разумное творчество приблизиться к Богу, становясь и во временном все больше подобными Богу. Это имел в виду и святой Павел, говоря: «Побеждайте время, дни злы!» «Побеждать время» – значит неустанно устремляться вверх, к Богу, как и надлежит разумному существу: не в многообразии воображаемом, но в истине как в переживании разума. А «дни злы» понимайте так: день указует на ночь: не было бы ночи, не было бы и дня, и не заводили бы речи о нем, все был бы один свет[527].

Каждый раз, когда Бога мыслят как существующего полностью во времени, налицо стремление рассматривать Его в качестве «нуминозного»[528], а не нравственного существа, как неумолимую Силу, а не как Силу, Мудрость и Любовь; как непостижимого и опасного повелителя, которого следует задабривать жертвоприношениями, а не как Духа, которого следует почитать духовно. Все это вполне естественно, поскольку время подразумевает постоянное исчезновение, а Бог, полностью существующий во времени, – это Бог, уничтожающий с такой же быстротой, с какой создает. Природа прекрасна и изобильна, но также невыразимо грозна. Если Божество постоянно пребывает во временном порядке и не выходит за его пределы, если человеческий дух не поднимается над своей скованной временем душой, тогда нет никакой возможности «возвысить все бренное, дабы доказать благость Провиденья»[529]. Такой Бог проявляется в мироздании как неодолимая Сущность, взывающая к Иову из средоточия бури; Ее олицетворяют Бегемот и Левиафан, боевой конь и орел. Это тот же Бог, о котором говорится в апокалиптической одиннадцатой главе «Бхагавад-гиты». «Таким, каким Ты сейчас описал, великий Владыка, вожделею узреть Твой божественный Образ», – говорит Арджуна, обращаясь к Кришне, в котором он уже успел признать воплощение Божества; он хочет увидеть Кришну в величии Бога сего мира, Природы и временного порядка. Кришна отвечает: «Созерцай ныне здесь, в моем теле, пребывающий целокупно, с подвижным и неподвижным, весь мир». Арджуна реагирует на это откровение удивлением и трепетом.

Вижу богов в твоем теле, также множество разных существ, боже!

Владыку Браму, сидящим на лотосе-троне, всех риши, божественных змиев;

Вижу Тебя повсюду в образах неисчислимых, с многочисленными руками, чревами, устами, глазами;

Владыка всеобразный, твоих начала, середины, конца не вижу!

Далее следует пространное описание всемогущества и всеединства Бога, после чего качество видения меняется, и дрожащий от страха Арджуна понимает, что Божество – это не только Бог созидания, но и Бог разрушения.

Узрев подобные огням губительного времени Твои страшные зевы с торчащими клыками,

Не узнаю сторон, не нахожу спасенья; будь милостив, богов владыка, обитель мира!..

Как водные потоки многих рек отовсюду стремятся к океану,

Так эти витязи людского мира в Твои палящие уста стремятся.

Как мотыльки, в блестящее пламя попав, гибелью завершают стремленье,

Так на гибель вступают миры в твои зевы, завершая стремленье…

Поведай, кто Ты, ужаснообразный, смилуйся владыка богов; Тебе поклоненье!

Стремлюсь Тебя познать, изначальный, но постичь не могу Твоих проявлений.

Ответ звучит ясно и недвусмысленно:

Я Время, продвигаясь миры разрушаю, для их погибели здесь возрастая.

Но Бог, предстающий в жутком облике Времени, существует также вне времени, как Божественное, как Брахман, чьей сутью являются «сат», «чит» и «ананда» (бытие, знание, блаженство); внутри и за пределами измученной временем души человека находится дух («несотворенный и несотворимый»[530], как выразился Экхарт), Атман, родственный или даже тождественный Брахману. «Бхагавад-гита», подобно прочим изложениям Вечной Философии, доказывает «благость Провиденья» утверждением – которое опирается на наблюдения и непосредственный опыт, – что человек может, если только захочет, умертвить собственное бренное «Я» и воссоединиться с вечным Духом. Еще утверждается, что аватара приходит в мир, дабы помочь людям достичь этого единения. Для этого применяются три способа – раскрытие истины миру, пребывающему в добровольном невежестве; пробуждение в душах «плотской любви» к человеческому образу аватары, причем эта любовь не цель, а средство обретения духовной любви-познания Духа; наконец, аватара выступает «проводником» благодати.

Богу как Духу возможно поклоняться только духовно и во имя Его Самого; но Бога, существующего во времени, почитают, как правило, материальными средствами ради достижения бренных целей. Существующий во времени Бог – такой же явный разрушитель, как и созидатель; поскольку это так, кажется уместным поклоняться ему теми же способами, что сродни в степени жуткости порождаемым Им Самим катастрофам. Отсюда кровавые индийские жертвоприношения богине Кали, вернее, ее проявлению Природы-Разрушительницы; отсюда проклятые иудейскими пророками приношения детей в жертву Молоху; отсюда человеческие жертвоприношения, практиковавшиеся, например, ацтеками, карфагенянами, друидами, финикийцами. Во всех этих случаях Божество, которому приносились жертвы, есть Бог во времени, персонификация Природы, то есть само Время, пожиратель собственных детей; во всех этих случаях обряды преследовали одну и ту же цель – выпросить какую-либо милость или отвратить какое-нибудь из тех ужасных несчастий, коими в изобилии располагают Природа и Время. Эта цель казалась вполне достойной того, чтобы платить за нее высокую цену монетой страданий, очевидно ценной для Разрушителя. Величием цели оправдывалось использование средств изначально порочных, в силу их сходства со временем. Сублимированные следы этого древнего образа мышления и поведения до сих пор можно найти в определенных рассуждениях о побивании камнями и в самом представлении о мессе как постоянно повторяемом принесении в жертву Богочеловека.