Обращенность к себе и пристрастие – чрезвычайно низменные и бесчеловечные качества, даже если речь идет о мире дольнем; в религиозных же учениях природа этих качеств еще более низменна. Что ж, сие величайшее зло было порождено разделением церквей; в каждой общине оно обернулось себялюбивой и нетерпимой ортодоксальностью, в отважном отстаивании всего, что имеется у общины, и в порицании всего того, чего у нее нет. Посему каждый защитник приучается отстаивать собственные истину, знание и церковь, а наибольшие почести воздаются тому, кто любит и защищает все свое и ничего не прощает тем, кто придерживается иной точки зрения. Кто же еще может причинить истине, добру, единению и религии больше вреда, как не эти защитники? Если вы спросите, почему великий епископ города Мо[533] написал столько ученых книг, направленных против всех теорий Реформации, то ответ будет следующим: он родился во Франции и был вскормлен Матерью Церковью. Родись он в Англии, будь его Alma Mater Оксфорд или Кембридж, то он мог бы посостязаться с нашим епископом Стиллингфлитом[534] в написании ученых трактатов, направленных против Римской церкви. Но все же я осмелюсь сказать, что породи всякая церковь хотя бы одного человека, обладающего верой апостола и беспристрастной любовью первых христиан Иерусалима, то протестанту и паписту такого рода не потребовалось бы и половины листа бумаги и получаса времени, чтобы признать, что они принадлежат к одной и той же религии. Значит, заявлять, что церкви разделены, отчуждены и недружелюбно настроены по отношению друг к другу в силу того, что их знания, история, логика и критика находятся в руках пристрастности, – все равно что утверждать, будто каждая церковь слишком уж рвется доказать свою правоту. Спросите, почему даже лучшие среди католиков столь неохотно признают правильность воззрений англиканской церкви; да потому, что они боятся утратить даже каплю ненависти к Реформации. Спросите, почему ни один протестант не пожелает говорить о пользе или необходимости обета безбрачия для тех, кто удалился от мирских дел, чтобы проповедовать Евангельскую весть; да оттого, что протестанту кажется, будто этими рассуждениями он смягчит ошибку Римской церкви, избавившей свой клир от тягот брака. Спросите, почему даже самый достойный и набожный представитель государственной церкви[535] боится признать достаточность Божественного Света, необходимость следовать лишь указаниям и наитию Святого Духа; да потому, что отколовшиеся от церкви квакеры сделали эту идею краеугольным камнем своей доктрины. Люби мы истину как таковую, взыскуй мы ее ради нее самой, возлюби мы наших ближних, как самих себя, потребуй мы от нашей религии одного – быть приемлемой для Бога, захоти мы освобождения для всех людей без исключения, устрашись мы ошибок потому, что они чреваты невзгодами для нас и наших ближних, – тогда с нами не происходило бы ничего подобного.
Следовательно, существует кафолический дух[536], причащение святых к Богу и всеобщему благу, и любой человек может обрести спасение не посредством приверженности тому, что принято называть ортодоксальностью конкретных церквей, а только посредством полного умерщвления всех мирских точек зрения, посредством чистой любви к Богу и посредством такого помазания свыше, каковое освобождает разум от всякого себялюбия и понуждает возлюбить истину, благо и всякого человека вообще, будь он христианин, еврей или язычник. Тот, кто обретет этот божественный и кафолический дух в условиях нынешнего неупорядоченного положения дел, кто будет хранить верность какой-то конкретной церкви, не приемля ее отчужденности от других церквей, должен хорошо запомнить три следующие истины. Первая – всеобщая любовь, которая направляет все силы сердца на служение Богу и заставляет нас любить каждого человека, как мы любим себя самих, является самым благородным, самым божественным и богоподобным состоянием души, возвышает до пределов, к которым способна поднять наисовершеннейшая религия; ни одна вера не принесет никому пользы, если не внушит человеку такую совершенную любовь. Вторая – при нынешнем разделенном состоянии церкви раздроблена сама истина, и только тот может считаться истинным кафоликом, в ком истины больше, а заблуждений меньше, чем в любой обособленной части церкви. Эта истина дает возможность проживать жизнь, будучи при обособленной церкви и не страдая от ее обособленности, дает подлинную свободу и способность воспринимать все то добро, которое мы видим или слышим в любой другой церкви… Третья – человек должен всегда помнить ту великую истину, что преславная Божественная Справедливость не склоняется ни перед партиями, ни перед личностями, а воздает по заслугам, как иудею, так и язычнику[537]. Посему такому человеку надлежит любить так, как любит Бог, и осуждать так, так осуждает Бог, с кем бы ни вел он дело, – с папистом или с протестантом; он не должен любить истину меньше из-за того, что ее чрезвычайно усердным поборником был Игнатий Лойола или Джон Баньян, не должен испытывать к заблуждению меньшее отвращение только потому, что исходило оно от доктора Траппа или Джорджа Фокса.
Доктор Трапп – автор религиозного трактата под названием «О природе, глупости, греховности и опасности чрезмерной праведности». Одно из полемических сочинений Лоу было написано в ответ на эту публикацию.
На Востоке живет Хари, и на Западе обитель Аллаха. Вглядись в свое сердце, там ты найдешь и Карима, и Раму[538]. Откуда пришли хинду и мусульмане? Кто повел их разными дорогами?
Кто поет и говорит о Нем, называются… чистыми преданными. Чистые преданные всегда стремятся к лотосным стопам Господа. В этом лотосе содержится мед, которым духовно наслаждаются преданные. Они подобны пчелам, всегда ищущим меда.
Наперсник богов воздает хвалу всем вероучениям, ушедшим из мира и находящимся в миру, и дарениями и всевозможными хвалами он почитает их. Но не так ценит наперсник богов дарение и хвалу, как то, чтобы увеличивалось достоинство всех вероучений. А увеличение достоинства многообразно. Но основа его такова:
Это сдержанность в речи, чтобы не было восхваления собственного вероучения и порицания чужого вероучения без всякого повода или было легкое (порицание) по тому или иному поводу. Но следует именно восхвалять чужие вероучения по каждому поводу.
Поступающий таким образом и свое вероучение воистину возвышает, и чужому вероучению способствует. Поступающий иначе и свое вероучение губит, и чужому вредит…
И тем, кто привержен тому или иному из них, надлежит сказать: «Не так ценит наперсник богов дарение или хвалу, как то, чтобы возрастало достоинство всех вероучений…» И таков плод этого (старания), что происходит возрастание собственного вероучения и воссияние дхармы[539].
Увы, будет затруднительно отыскать среди указов христианских королей хотя бы один, схожий с эдиктом Ашоки. На Западе действовало старое доброе правило, или простой план, – восхваление своего вероучения при осуждении и даже преследовании всех остальных. Впрочем, не так давно правительства изменили эту политику. Усердие в агитации и преследованиях теперь сделалось отличительным признаком политических псевдорелигий вроде коммунизма, фашизма и национализма; эти псевдорелигии относятся с презрительным безразличием к разнообразным проявлениям Вечной Философии (если, конечно, они не считают таковые препятствиями на пути к провозглашаемым ими бренным целям).
Дети Божьи такие милые, но такие странные, такие добрые, но такие узкомыслящие.
Вот вывод самого знаменитого из обращенных индусов после нескольких лет общения с собратьями-христианами. Разумеется, найдется немало достойных исключений, но все же правилом, даже среди образованных протестантов и католиков, является откровенный самоуверенный провинционализм, над которым можно было бы посмеяться, не причиняй он столько вреда истине и любви к ближнему. Еще сто лет назад почти никто из европейцев не знал санскрита, пали или китайского. Невежество европейских ученых вполне оправдывало их провинционализм. Сегодня, когда в наличии достаточное количество более или менее внятных переводов, для провинционализма нет ни причины, ни оправдания. Тем не менее большинство европейских и американских авторов книг по религии и метафизике пишут так, словно, кроме иудеев, греков и христиан средиземноморского бассейна и Западной Европы, никто и никогда не задавался душеспасительными вопросами. Это проявившееся в двадцатом веке, совершенно добровольное и осознанное невежество не просто абсурдно и позорно; оно несет в себе опасность для общества. Подобно всякой другой форме империализма, теологический империализм представляет угрозу для мира во всем мире. Власть насилия не прекратится до тех пор, пока, во‐первых, наиболее гуманные существа не станут исповедовать одну и ту же философию жизни; во‐вторых, пока Вечная Философия не будет считаться наивысшим общим фактором всех религий; в‐третьих, пока приверженцы всех религий не откажутся от идолопоклоннической философии времени, под слоем которой их конкретные религии погребли философию вечности; в‐четвертых, пока весь мир не откажется от политических псевдорелигий, относящих высшее благо человека в будущее, оправдывающих и поощряющих этим фактом любые совершаемые в настоящем времени злодейства как средства достижения желаемой цели. Если все эти условия не будут соблюдены, никакие политические планы, никакие хитроумные экономические расчеты не смогут предотвратить возобновления войн и революций.
