Октавия Белл – Пыль будущего (страница 2)

– Сиди тихо, – отрезал Алексей.

– Не смей на неё кричать, – Вера повысила голос.

– Я не кричу. Это ты кричишь.

– Потому что ты меня довёл!

– Я тебя довёл? Я пытаюсь сохранить то, что ещё можно сохранить!

– А может, нечего сохранять? – Вера встала. Стул упал. Она даже не заметила. – Может, мы уже всё разрушили? И магазин, и брак, и детей, и эту поездку идиотскую?

– Мам, – Никита снял капюшон. – Хватит.

– Нет, не хватит! – Вера обвела взглядом комнату. Огонь в печи, деревянные стены, стол, за которым когда-то сидел её отец и читал ей вслух «Войну и мир». А теперь за этим же столом её муж предлагает продать единственное, что у неё осталось. – Я больше не могу. Я не могу с тобой говорить. Я не могу молчать. Я не могу быть вечно виноватой. Я не могу быть вечно неправой. Я просто… я больше не могу.

Она выбежала на улицу. Босиком. В одной кофте. Ноябрьский ветер ударил в лицо, но она не остановилась. Шла к озеру, спотыкаясь о корни, не чувствуя холода. Слышала, как Алексей крикнул «Вера, вернись!». Не обернулась.

Озеро было чёрным. Небо – беззвёздным. Где-то на западе догорал закат – кровавая полоска над дальним лесом. Вера села на берегу, обхватила колени руками. Плакала долго. Сначала с рыданиями, потом тихо, потом вообще без звука, только слёзы текли по щекам и капали на сырую траву.

Она приняла решение. Не в голове – в груди. Где-то глубоко, где нет слов, только правда.

Развод.

Она скажет ему завтра. Утром. Спокойно. Без криков. Просто соберёт вещи и уедет. Дети останутся с ним на неделю, потом они решат, как быть. Но больше она не может. Не может просыпаться рядом с человеком, который не помнит, как её поцеловать без причины. Не может засыпать под тишину, которая громче любого скандала.

Вера легла на траву. Посмотрела на небо – звёзд всё не было. Зато над лесом, совсем низко, пролетела странная тень. Бесшумная. Треугольная. Слишком быстрая для самолёта. Вера подумала: «Вот и галлюцинации начались. От усталости». Закрыла глаза.

Она уснула мгновенно, как провалилась.

И не слышала, как сзади, со стороны дома, затихли крики. Как перестал завывать ветер. Как мир вокруг неё на секунду – всего на одну секунду – сложился пополам, как лист бумаги, а потом развернулся обратно.

Если бы она проснулась, то увидела бы, что луна стоит на другом месте.

Но она спала.

И видела сон, в котором её магазин горел, а отец стоял на пороге и улыбался, и говорил: «Ничего, дочка. У каждой истории есть вторая страница».

Пыль и банки

Она проснулась от холода.

Такого холода Вера не помнила даже в самые лютые зимы. Он пробирался не снаружи – изнутри, будто кто-то вынул из неё всё тепло за те несколько часов, пока она спала на берегу. Веки слипались, пальцы не гнулись. Она лежала на боку, поджав колени к животу, и первое, что увидела, когда открыла глаза, – это небо. Серое, низкое, без единого просвета. Таким небо бывает в ноябре.

Вера села резко, и голова закружилась. Она посмотрела на восток – там, где должно было вставать солнце, была серая муть. А потом повернула голову и увидела, что свет идёт с запада. Тусклый, желтоватый, будто сквозь старый марлевый фильтр, но неоспоримый. Солнце садилось. Или вставало? Она не могла понять. Местность вокруг изменилась. Лес стоял тот же – сосны, берёзы, старые коряги у кромки воды, – но свет падал иначе, тени лежали под другими углами. Будто кто-то взял весь пейзаж и повернул его на сто восемьдесят градусов.

– Бред, – прошептала Вера. Голос сел, горло саднило. Она провела языком по губам – они были сухими и потрескавшимися.

Она поднялась на ноги с трудом. Кофта промокла насквозь, джинсы отсырели, кроссовки (она выбежала из дома в кроссовках? да, кажется, да) наполнились ледяной водой. Вера посмотрела на озеро. Вчера оно было чёрным, сегодня – мёртво-серым, без ряби, без всплесков рыбы. Просто зеркало, в котором отражалось то же серое небо. Своё отражение она увидела не сразу: женщина с опухшим лицом, слипшимися волосами, красными глазами. Красивая когда-то, а теперь просто уставшая.

– Надо вернуться, – сказала она себе. – Надо вернуться и всё закончить.

Она не знала, что именно собирается заканчивать. Разговор с Алексеем? Брак? Эту поездку? Вчерашнее решение казалось таким ясным – развод, точка, хватит. А сейчас, на берегу чужого рассвета-заката, оно расплылось, как акварель под дождём. Она просто хотела в дом. Выпить горячего чая. Обнять детей. Даже если они начнут кричать.

Дом стоял на том же месте. Она узнала его по трубе, по крыльцу с отвалившейся ступенькой, по старой рябине у входа. Но что-то было не так. Вера подошла ближе и поняла: ставни закрыты. Она их не закрывала. Они никогда не закрывали ставни, потому что замки на них заржавели ещё при жизни бабушки. Сейчас они были плотно сдвинуты, и сквозь щели не пробивалось ни лучика света.

– Алексей? – позвала она негромко. – Катя? Никита?

Тишина. В лесу тоже было тихо – неестественно, мертво. Ни птиц, ни ветра, ни шороха шишек, падающих с сосен.

Вера толкнула дверь. Она была не заперта. Скрипнула так же, как вчера, и Вера на секунду обрадовалась – значит, ничего не изменилось. Но радость умерла в ту же секунду, когда она переступила порог.

В доме стояла абсолютная тишина.

Не та тишина, когда все спят или ушли в другую комнату. Та тишина, которая бывает в заброшенных зданиях: плотная, пыльная, будто воздух застыл и не хочет, чтобы его тревожили. Вера щёлкнула выключателем у входа – ничего не произошло. Света не было. Она подошла к окну, отодвинула ставню (та поддалась легче, чем ожидалось), и в комнату ворвался тусклый западный свет.

И она увидела пыль.

Слой пыли лежал на всём. На столе – два-три миллиметра, бархатистый, однородный, будто никто не вытирал поверхность много месяцев. На подоконниках пыль была толще, почти как снег. На пульте от старого телевизора (они его вчера даже не включали), на книжной полке, на подставке для зонтов. Вера провела пальцем по столу – осталась чёткая полоса, под которой дерево было чистым, почти новым. Пыль не была грязной. Она была сухой, серой, без комков. Такая пыль оседает в домах, где долго никто не живёт. Год. Два. Может, больше.

– Нет, – сказала Вера вслух. – Этого не может быть. Мы только вчера ужинали здесь.

Она прошла на кухню. Вчерашняя посуда исчезла. Тарелки, чашки, кастрюли – всё, что они использовали за ужином, пропало. Вместо этого на столе лежала чистая клеёнка, которую Вера не помнила. Холодильник (старый, «ЗИЛ», ещё бабушкин) гудел тихо, но странно – ровным, слишком ровным гудением, без привычных перепадов. Она открыла его. Внутри было пусто. Абсолютно. Даже запаха еды не осталось, будто холодильник никогда не использовали.

– Хорошо, – сказала она себе, стараясь не паниковать. – Хорошо. Сейчас я найду телефон и позвоню Алексею. Он всё объяснит. Это какая-то глупая шутка.

Телефона не было. Она обшарила всю кухню, потом прихожую, потом спальню, где они вчера должны были ночевать (она так и не легла, ушла к озеру). Рюкзаки исчезли. Её сумка, в которой лежали ключи, кошелёк, зарядка, паспорт – всё пропало. Как и куртки, которые висели на вешалке. Как и кроссовки Никиты, которые он всегда бросал у порога. Как и Катина чёрная шапка с помпоном.

Вера вышла на крыльцо. Машины не было. На том месте, где вчера Алексей припарковал свой серый «Хёндэ», росла трава. Высокая, густая, местами по колено. Она не была примятой. Создавалось впечатление, что на этом месте ничего не стояло несколько лет. Вера спустилась с крыльца, прошла к тому месту, наклонилась, потрогала траву руками. Холодная, влажная, живая. Никаких следов колёс. Ни масляных пятен. Ничего.

Она села прямо на землю. Обхватила голову руками.

– Это сон, – сказала она громко. – Это просто сон. Я уснула на берегу, и мне снится кошмар. Сейчас я проснусь, и Алексей будет ворчать, что я простудилась, а Катя предложит мне чай. Это сон. Это просто сон.

Она ущипнула себя за руку. Больно. Ущипнула сильнее – остался синяк. Она не проснулась.

Вера встала. Сделала глубокий вдох. В голове шумело, в висках стучало, но где-то в глубине, на самом дне паники, включился древний механизм выживания. Он говорил: «Не ори. Не бегай. Наблюдай. Собирай информацию». Так её учил отец. Он всегда говорил: «Если ты потерялся, не паникуй. Сядь, оглядись, найди три странные вещи. Потом думай».

– Три странные вещи, – прошептала Вера. – Раз: солнце не на том месте. Два: слой пыли, как после долгого запустения. Три: нет семьи и машины.

Она вернулась в дом. Решила осмотреть всё методично, как квартиру перед заселением. Комната за комнатой, шкаф за шкафом.

Прихожая: пусто. Вешалка пуста, на полу нет обуви, в ящике тумбочки – старые перчатки, не её, не Алексея, чужие, промасленные, мужские.

Гостиная: диван, кресло, стол, телевизор с кинескопом (такие уже лет двадцать не выпускают). В комоде – скатерти, свечи, коробка с фотографиями. Фотографии старые, чёрно-белые, ещё бабушкины. Семья на фоне этого же дома, но в другой одежде, в другой эпохе.

Кухня: плита, раковина, пустой холодильник, кладовка.

Кладовка.

Вера остановилась перед дверью в кладовку. Вчера они туда не заглядывали – не было нужды. Дверь была приоткрыта, из щели тянуло холодом и чем-то металлическим, похожим на запах консервной фабрики. Она толкнула дверь ногой.