Октавия Белл – Пыль будущего (страница 3)

Кладовка оказалась небольшой, метра три в длину, с низким потолком. Вдоль стен стояли стеллажи, а на них – банки. Десятки банок. Стеклянные, литровые, с идеально гладкими металлическими крышками без единой царапины. Этикетки были напечатаны на материале, который Вера не узнала: не бумага, не пластик, что-то промежуточное, очень тонкое и очень прочное. На каждой этикетке – текст. Вернее, то, что должно было быть текстом.

Вера взяла одну банку в руки. Поднесла поближе к свету из окна.

Язык был незнакомым. Он отдалённо напоминал английский – какими-то обрывками слов, суффиксами. И одновременно китайский – иероглифическими вставками, круглыми значками с черточками. «Shen'g tse pravilao», – прочитала Вера по слогам. – «Говядина? Но нет, здесь какой-то другой корень». Внизу этикетки были символы: три концентрических круга, внутри которых – стилизованная буква «П». И маленькая надпись, уже привычным латинским шрифтом: «EU-2129».

Вера поставила банку обратно на полку. Руки дрожали. Она взяла другую – на ней было написано «Jiao'zi vegetal». Третью – «Kurin mysz». Четвёртую – «Fruktovij zhele».

– Это не русский, не английский, не китайский, – сказала она медленно. – Это что-то среднее. Смесь. Креольский язык.

Она вдруг вспомнила, как отец рассказывал про пиджины – упрощённые языки, которые возникают на границах культур. «Если две цивилизации долго контактируют, их языки смешиваются, – говорил он. – Это признак того, что они живут рядом не одно поколение».

Вера открыла банку с надписью «Fruktovij zhele». Крышка поддалась легко, с тихим шипением, будто внутри был вакуум. Внутри оказалось розовое желе. Оно блестело, переливалось на свету, пахло… мясом. Именно мясом – варёной говядиной с лавровым листом. Но цвет был розово-сиреневым, как у детской жвачки со вкусом клубники.

Она понюхала. Запах мяса был навязчивым, искусственным, слишком сильным. Консервы пахли так, будто аромат добавили отдельно, через усилитель. Вера макнула кончик пальца в желе – оно было холодным, скользким, без комочков. Поднесла палец к языку, замерла на секунду, потом всё же лизнула.

Вкус был мясным. Определённо мясным. Но не как у нормальной тушёнки – как у дешёвых колбасных обрезков, перемолотых с крахмалом и залитых бульонным кубиком. Во рту осталось послевкусие химии, чего-то сладковатого и одновременно кислого. Вера выплюнула остатки на пол, вытерла язык рукавом.

– Есть это нельзя, – сказала она себе. – Вообще нельзя.

Но она понимала, что если ничего другого не будет, она съест и это. Голод – плохой советчик, но он же и лучший учитель.

Она закрыла банку, поставила обратно. Пересчитала консервы. Сорок три банки. Судя по этикеткам – мясные, овощные, фруктовые, какие-то полуфабрикаты вроде замороженных пельменей (только без морозильника). Этого хватит на месяц, если экономить. На две недели, если есть нормально.

Вода.

Вера открыла кран. Из крана пошёл воздух, потом закапало, потом полилась тонкая струйка. Вода была прозрачной, без запаха. Она подставила ладонь, попробовала – обычная вода, холодная, чуть жестковатая. На вкус – как из её квартиры в городе. Значит, вода есть. Это уже что-то.

Она вышла из кладовки, закрыла дверь. Прошла на крыльцо, села на ступеньку. Ноги дрожали. Не от холода – от страха, который она отгоняла уже полчаса, но который наконец прорвался.

– Я одна, – сказала она вслух, и голос сорвался. – Я совершенно одна в чужом доме, в чужом лесу, в чужом… времени.

Слово «время» прозвучало глупо. Она не могла знать, что это время. Может быть, это место? Может быть, она просто заблудилась в пространстве? Но солнце на западе, консервы с датой 2129, слой пыли в несколько миллиметров – это накапливается за месяцы, а не за ночь.

Вера посмотрела на свои руки. Грязные, с ободранными ногтями. Она вспомнила, что вчера вечером у неё был аккуратный маникюр – она делала его в пятницу, специально к поездке. Сейчас лак облез, кутикула порвана. Будто прошла не одна ночь, а много дней.

– Всё, – сказала она твёрдо. – Хватит.

Она встала, отряхнула джинсы. Решение пришло неожиданно, как всегда бывает в крайних ситуациях: не думать о том, что случилось. Думать о том, что делать сейчас.

Первое: найти источник тепла. В доме холодно, печь не топлена. Вера прошла в сарай – дрова были. Сухие, старые, но годные. Она принесла охапку в дом, сложила печь, нашла в ящике спички (обычные, советские, ещё бабушкины). С третьей попытки зажгла – бумага занялась, потом щепки, потом поленья. Печь загудела ровно, тепло начало расползаться по комнате.

Второе: вода и еда. Она налила чайник (старый, эмалированный, с отбитым носиком), поставила на плиту. Пока грелся, перебрала консервы ещё раз. Отобрала те, что выглядели наиболее съедобно: овощное рагу, что-то похожее на гречку с мясом, банка компота. Решила сегодня не есть – подождать до вечера. Может, всё-таки вернутся Алексей и дети. Может, это какая-то ошибка.

Третье: поиск связи. Телефона нет, но есть старый радиоприёмник в спальне. Вера включила его – шипение, треск, и ни одной станции. Вообще ни одной. Даже помехи были какими-то пустыми, без намёка на сигнал. Она покрутила ручку настройки – тишина. Как будто радио никогда не работало.

Четвёртое: рана.

Вера только сейчас заметила, что левая нога болит. Не просто ноет – болит остро, при каждом шаге. Она подняла штанину джинсов и увидела: чуть выше лодыжки, с внешней стороны, зиял разрез. Глубокий, сантиметра три длиной, края неровные – будто поцарапалась обо что-то острое. Она не помнила, когда это случилось. На берегу? Когда бежала от дома? Или потом, когда уже спала? Кровь запеклась, но вокруг раны кожа покраснела, слегка припухла – начиналось нагноение.

– Чёрт, – прошептала Вера.

Она нашла в доме аптечку (под раковиной в кухне, запылённую, но полную). Перекись, бинт, пластырь. Обработала рану – зашипело, защипало так, что из глаз брызнули слёзы. Забинтовала кое-как, потуже. Попробовала пройтись – больно, но терпимо. До просёлочной дороги отсюда километра три, как она помнила. Даже без раны это полчаса ходу. С раной – час, может, полтора. Но она не знала, куда ведёт эта дорога. И есть ли там вообще кто-нибудь.

Вера вышла на крыльцо. Посмотрела на небо. Там, на большой высоте, что-то летело.

Она присмотрелась. Самолёт. Но не такой, к какому она привыкла. Бесшумный – абсолютно, ни гула моторов, ни свиста турбин. Треугольный, с широкими тупыми крыльями, без хвостового отсека. Он двигался с огромной скоростью – быстрее любого пассажирского лайнера, который она видела. И не оставлял инверсионного следа. Никакого. Просто скользил по небу, как утюг по гладильной доске, и исчез за лесополосой через три секунды.

– Это не истребитель, – сказала Вера. – И не дрон.

Она села на крыльцо, обхватила колени. Нога пульсировала болью. Небо было серым, холодным, чужим.

И вдруг – откуда-то из глубины, из того места, где рождаются самые глупые и самые правильные мысли – она подумала: «А что, если всё это не зря? Что, если я попала сюда не случайно? Что, если моя семья исчезла не навсегда, а просто… сдвинулась? Как я?»

Она не знала ответа. Но впервые за последние сутки она не плакала. Она сидела на крыльце чужого дома, в чужом времени, с раной на ноге, без обычной еды, без связи, без надежды вернуться, – и она не плакала.

Потому что где-то глубоко, под слоем пыли и страха, в ней проснулось то, что она считала умершим. Не надежда. Упрямство.

– Я справлюсь, – сказала она ветру. – Я не знаю как, но я справлюсь.

Ветер не ответил. Зато где-то в лесу хрустнула ветка. Вера вскинула голову, вгляделась в чащу. Никого. Только серая тень скользнула между стволами – возможно, зверь, возможно, ветер, возможно, игра света.

Она вернулась в дом. Заперла дверь на задвижку (ржавую, но работающую). Села у печи, подтянула колени к подбородку. Огонь трещал, отбрасывал тени на стены, и Вера смотрела на эти тени, пока не перестала различать, где реальность, а где отсветы прошлого.

Перед сном она открыла одну банку консервов – «гречку с мясом». Съела половину. Терпимо. Вкус напоминал армейский паёк, который её отец привозил из командировок в девяностых. Съедобно, но без радости.

Она легла на диван, накрылась старым бабушкиным пледом. Закрыла глаза и подумала: «Завтра начну искать ответы. А сегодня – просто выживу».

Она уснула под треск дров и под вой ветра, который за окнами звучал иначе, чем вчера. Тоскливее. Или свободнее.

Дневник одиночества

Первая неделя была самой длинной в жизни Веры.

Она не вела счёт дням – не было календаря, не было телефона, не было солнца, которое вставало бы вовремя. Она просто просыпалась, когда свет за окнами становился невыносимо серым, и засыпала, когда тени под печкой сливались в одну сплошную черноту. Но по количеству съеденных продуктов в банках, по тому, как зарастала рана, она примерно понимала: прошло семь дней. Или восемь. Может, девять. Неважно.

Главное – она оставалась одна.

Каждое утро Вера просыпалась с одной и той же мыслью: «Сегодня они вернутся». Она вставала, шла к окну, отодвигала ставню и смотрела на просёлочную дорогу. Пусто. Ни машин, ни людей, ни даже собак, которые могли бы прибежать из соседней деревни. Дорога уходила в лес, терялась за поворотом, и никто по ней не ходил. Уже очень давно.