Октавия Белл – Пыль будущего (страница 4)

На третий день она попыталась дойти до этой дороги. Собралась, перевязала ногу потуже, надела найденные в шкафу мужские ботинки (на два размера больше, но хоть что-то). Вышла из дома в девять утра по своему внутреннему времени. Прошла сто метров – нога заныла. Двести – заболела так, что пришлось остановиться. Триста – она села на пенёк, сняла ботинок, размотала бинт. Рана распухла, края покраснели, из глубины сочилась желтоватая жидкость. Нагноение усилилось.

– Ты же не хирург, – сказала она себе, – Тебе нужен антибиотик. Или хотя бы чистый спирт.

Ни того, ни другого в доме не было. В аптечке нашлись только перекись, бинты и какой-то старческий крем от варикоза. Вера обработала рану, замотала снова, повернула обратно к дому. До дороги оставалось два с половиной километра – для неё сейчас это было как до луны.

Она вернулась, легла на диван и впервые почувствовала настоящий страх. Не тот, который проходит через час, а тягучий, липкий, который заполняет всё нутро, как расплавленный свинец. Если она не может дойти до дороги, она не может найти людей. Если она не может найти людей, она умрёт здесь. Одна. В доме, где нет лекарств, где еда – странные консервы с непонятным вкусом, где вода течёт из крана, но кто знает, сколько она ещё будет течь.

– Хватит, – сказала Вера. Села. Сжала кулаки. – Хватит ныть. Ты жива. У тебя есть крыша над головой. У тебя есть вода и еда. У тебя есть руки и голова. Делай что-нибудь.

Она встала, подошла к окну. Посмотрела на небо. На большой высоте, как всегда, летели самолёты. Бесшумные, треугольные, с огромной скоростью. Без инверсионных следов. Она видела их каждый день – утром, днём и вечером. Они двигались с севера на юг или с юга на север, всегда по одной траектории, всегда на одной высоте. Иногда их было два, иногда пять, иногда целая стая, похожая на косяк рыб в мутной воде.

Вера пыталась разглядеть на них опознавательные знаки, но даже в бинокль (старый, советский, «Беркут», она нашла его в комоде) не видела ничего, кроме гладкой серой поверхности. Ни флагов, ни номеров, ни иллюминаторов. Будто беспилотники. Но какие беспилотники могут летать так высоко и так быстро? Она не знала. Она вообще ничего не знала об этом мире.

На четвёртый день она решила развести костёр.

Не в печи – на улице. Большой костёр, чтобы дым было видно издалека. Если в лесу есть люди, они увидят дым и придут. Или прилетят. Или хотя бы заметят. Вера понимала, что это риск – она не знала, кто живёт вокруг. Но риск быть съеденной диким зверем казался меньше, чем риск умереть от гангрены в одиночестве.

Она собрала сухие ветки в сарае, нашла старую бочку из-под дёгтя (толстую, железную, с проржавевшими боками), вытащила её на поляну перед домом. Сложила ветки, щепки, сухую траву. Спички ещё оставались – целых три коробка, почти полных. Она подожгла. Огонь занялся быстро, пламя взметнулось, чёрный дым потянулся вверх, к серому небу.

Вера села рядом, смотрела, как дым поднимается и рассеивается на высоте примерно ста метров. Ветер был слабым, почти незаметным, но даже он разрывал дымовую струю на клочья. Костёр курился, но не чадил так, как хотелось бы. Она подбросила сырых веток – дым стал гуще, белее.

– Ну давай, – прошептала она. – Кто-нибудь, увидьте меня.

Никто не пришёл. Ни в тот день, ни на следующий, ни через три дня. Самолёты продолжали летать по своим траекториям, не сворачивая, не замедляясь. Лес молчал. Даже зверей не было слышно – ни волков, ни кабанов, ни даже белок. Вера начала подозревать, что лес вокруг дома – не живой. Не мёртвый, нет. Просто… пустой. Как декорация.

И она приняла решение, которое спасло её рассудок: она будет жить по расписанию.

Вера нашла в гостиной старые настенные часы – механические, с кукушкой. Они остановились, но она завела их ключом (ключ висел на гвоздике рядом), и они пошли. Кукушка, правда, не куковала – сломалась, наверное, лет тридцать назад. Но часы тикали, и это было главное. Тиканье создавало иллюзию, что время всё ещё существует.

Она составила расписание:

6:00 – подъём.

6:00–7:00 – завтрак (полбанки консервов, стакан воды).

7:00–12:00 – уборка, стирка, хозяйство.

12:00–13:00 – обед (вторая половина банки).

13:00–17:00 – исследования дома и окрестностей.

17:00–18:00 – ужин (самый скудный – четверть банки).

18:00–20:00 – чтение (странные пластиковые книги из подвала).

20:00 – сон.

Расписание держало её в тонусе. Если бы не он, она бы, наверное, лежала на диване и смотрела в потолок, пока не сошла с ума. Но у неё была работа.

Работа.

Уборка.

Вера мыла полы. В доме было три комнаты, кухня и прихожая. Полы были деревянными, старыми, с щелями, куда забивалась пыль. Вера наливала в ведро горячей воды (грела на плите), добавляла кусок хозяйственного мыла (нашла под раковиной), и драила каждую доску тряпкой, стоя на коленях. Больная нога ныла, но боль привычная, почти родная. Она даже радовалась ей – боль напоминала, что она ещё жива.

После мытья полов – окна. Шесть окон в доме, пыльные, с разводами, которые не вытирали, наверное, с тех пор, как умерла бабушка. Вера оттирала их газетами (газеты! настоящие, бумажные, с датами двадцатилетней давности), пока стекло не начинало скрипеть от чистоты. Свет стал ярче, тени чётче. Дом преображался.

Потом – стирка. В шкафах она нашла несколько комплектов старого белья – простыни, наволочки, полотенца. Серые, жёсткие, пахнущие нафталином. Вера стирала их в тазу, тоже хозяйственным мылом, полоскала в холодной воде из крана. Сушила на верёвке, протянутой через всю кухню. Бельё сохло долго – день, иногда два. Влажность в доме была высокой, печь грела, но бельё упрямо оставалось сыроватым.

Наконец она перестирала всё, что можно было перестирать. Вымыла печку снаружи (извёсткой, разведённой в воде, нашла в сарае). Дом заблестел. Не так, как в глянцевых журналах, но чисто, опрятно, почти уютно. Вера смотрела на результат своих трудов и чувствовала… гордость. Глупую, маленькую, человеческую гордость. «Я не умерла, – думала она. – Я хотя бы не умерла».

Рана на ноге начала заживать.

Каждый вечер она перевязывала её, обрабатывала перекисью (пузырьки шипели, рана пенилась, воспаление уходило). Кожа вокруг стала более розовой. Она перестала хромать на левую ногу, начала более уверенно наступать на нее.

После проведенной генеральной уборке в доме Вера решила исследовать чердак.

Чердак был заперт на щеколду, но щеколду она сбила кочергой. Поднялась по скрипучей лестнице, подсвечивая себе старой керосиновой лампой (её она тоже нашла в кладовке, заправила чем-то похожим на керосин – пахло знакомо). Чердак оказался огромным, на всю площадь дома, с низкими балками и пылью, которая лежала слоем в сантиметр.

Она нашла там три вещи.

Первая – сундук с детскими игрушками. Плюшевый заяц с оторванным ухом, кукла без головы, набор деревянных солдатиков. Вера узнала некоторые игрушки – они принадлежали ей в детстве. Она прижимала этого зайца к груди, когда отец читал ей сказки. Заяц пах сыростью и временем. Она сунула его под мышку, чтобы потом отмыть и посадить на подоконник.

Вторая – папка с документами. Старые, довоенные ещё, с коричневыми печатями и выцветшими чернилами. Договоры купли-продажи, свидетельства о рождении, бабушкины дипломы. Вера пролистала их, не вникая, но одно привлекло её внимание: рукописное письмо, адресованное «Дорогой Вере». Отец писал: «Если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Я хочу, чтобы ты знала: дом у озера – не просто здание. Это место, где время истончается. Береги его. И не бойся, если однажды проснёшься в другом дне. Это не конец. Это начало».

Вера перечитала письмо три раза. Потом четвёртый. Слёзы текли по щекам, капали на пожелтевшую бумагу, расплывались чернила. Отец знал. Он не мог знать – она понимала это умом. Но где-то в глубине души она чувствовала: он знал. Или догадывался. Или верил.

Третья вещь – старый дневник. Кожаная обложка, пожелтевшие страницы, каллиграфический почерк неизвестного. Первая запись датирована 2069 годом. «Меня зовут Егор. Мне тридцать лет. Я живу в доме у озера, потому что больше негде жить. Города пали. Власть сменилась. Теперь всем управляет ЕСУ – Единая система учёта. Они говорят, что это для нашей безопасности. Я говорю, что это для их удобства. Я прячу книги в подвале. Может быть, когда-нибудь кто-то их найдёт. Может быть, этот кто-то будет моей бабушкой Верой. Она пропала сорок четыре года назад. Я всё ещё ищу её».

Вера закрыла дневник. Руки дрожали.

Егор. Её внук. Но чей он сын? Кати или Никиты? Что стало с ее детьми? Что стало с Алексеем? Эти вопросы начали мучить ее с большей силой и болью.

Она спустилась с чердака, села на диван, прижала дневник к груди. Читала всю ночь, при свете керосиновой лампы, не замечая, как копоть оседает на стенах, как часы тикают замедляясь. Она читала о том, как Егор боялся темноты. Как он учился водить машину на заброшенной трассе. Как он влюбился в девушку, которую потом убили за то, что она читала запрещённые книги. Как он поклялся, что его дети и внуки будут знать, что такое свобода.

Она читала и плакала. Не от жалости – от гордости. И уснула с дневником на груди.

Утром Вера впервые за долгое время почувствовала голод не как потребность, а как желание. Ей захотелось нормальной еды. Горячего супа. Хлеба с маслом. Яблока. Она посмотрела на банки с консервами – на их странные этикетки, на их розовое желе и армейский вкус – и заплакала снова. Не от голода. От тоски по нормальному миру. По миру, где можно заказать пиццу. По миру, где можно позвонить маме. По миру, где можно просто выйти на улицу и увидеть другого человека.