Октавия Белл – Пыль будущего (страница 1)

Октавия Белл

Пыль будущего

Последний ужин

Квартира пахла корицей и усталостью.

Вера стояла у плиты, помешивая деревянной ложкой томатный суп, который никто не просил. Алексей любил суп. Вернее, когда-то любил. Сейчас она уже не была уверена, что он вообще помнит, как это – любить что-то, не проанализировав предварительно с точки зрения пользы. Семнадцать лет брака, три года ссор, полтора года молчания за ужином. Сегодня они должны были поговорить. По-настоящему. Она этого хотела. И боялась.

– Мам, суп подгорает, – сказала Катя, заходя на кухню с телефоном в руке. Шестнадцать лет, чёлка до глаз, взгляд исподлобья. Она уже год носила только чёрное, но настаивала, что это не период такой, а «осознанный выбор». Вера не спорила. Выбор или период – какая разница, если ребёнок перестал с ней разговаривать? – Ты вообще есть будешь? Или опять в своей «Лавке» будешь до ночи пропадать?

– Я дома в шесть, – мягко ответила Вера, выключая конфорку. – И вообще, мы сегодня все вместе ужинаем. Это важно.

– Опять будете с папой орать? – Катя закатила глаза. Она умела делать это так, что в одном движении век умещалось всё разочарование мира. – Можно я к Вике пойду?

– Нельзя. Садись за стол.

– Ты меня слышишь вообще? – Катя говорила уже громче, и это было похоже на ритуал. Вопрос, который никто из них не задавал всерьёз. – Ты никогда меня не слышишь.

– Я слышу. Садись.

Катя вылетела из кухни, хлопнув дверью так, что задребезжала люстра. Вера закрыла глаза на три секунды. Потом достала тарелки.

Алексей вошёл ровно в семь, как по расписанию. Скинул серое пальто на спинку стула, сел, молча взял телефон. Он всегда так делал – входил в комнату и сразу выходил в экран, будто реальность была недостаточно интересной, чтобы в ней присутствовать. IT-архитектор, сорок два года, залысины, дорогие часы на тонком запястье. Когда-то Вера думала, что его молчаливость – это глубина. Теперь она знала, что это просто глухота. Не физическая. Душевная.

– Привет, – сказала она, ставя перед ним тарелку.

– Привет, – ответил он, не поднимая головы.

Никита спустился из своей комнаты последним. Четырнадцать, плеер в ушах, капюшон натянут на глаза. Он ни с кем не скандалил – просто исчезал. Как кот, который приходит только к миске. Вера поймала себя на мысли, что её младший сын напоминает ей отца. Тот тоже уходил в книги, когда становилось слишком громко. Только книги были бумажными, а у Никиты – цифровые. В сути ничего не изменилось.

– Сядь нормально, – сказал Алексей, заметив, что Никита даже не снял капюшон.

– Я сижу нормально.

– Сними капюшон за столом.

– Тебе обязательно пилить? – Катя бросила вилку. Она не начинала есть, просто ковыряла суп, превращая его в оранжевую кашу. – Он капюшон снял. Вот. Доволен?

– Я с тобой не разговаривал, – Алексей поднял глаза. Холодные, серые, будто отлитые из бетона. – Я с ним разговаривал.

– Ага, только ты вечно с ним разговариваешь как с солдафоном. «Сядь», «сними», «выключи». А спросить, как дела, не судьба?

– Катя, прекрати, – сказала Вера.

– А ты вечно его защищаешь! – Катя вскочила. – Вы оба невыносимы. Ты – в своём книжном раю, он – в телефоне. Зачем вы вообще поженились? Чтобы нам жизнь испортить?

В этот момент Вера почувствовала то, что чувствовала уже тысячу раз. Тяжесть в груди, будто кто-то положил кирпич на диафрагму. Она смотрела на семью за столом и не узнавала никого. Муж, который стал незнакомцем. Дочь, которая научилась ненавидеть раньше, чем любить. Сын, который прячется в наушниках, потому что громче всего в доме – тишина между родителями.

– Сядь, – сказал Алексей Кате. Спокойно. Даже слишком.

– Не сяду!

– Я сказал – сядь.

– А я сказала – пошёл ты!

Вера встала. Медленно. Как в замедленной съёмке. Она обошла стол, взяла тарелку с нетронутым супом, вылила в раковину. Никто не спросил зачем. Никто вообще ничего не сказал. Катя выбежала в коридор, хлопнула входной дверью через минуту. Никита посмотрел на отца, потом на мать, тихо сказал «я в комнату» и исчез.

Алексей остался один за столом. Он смотрел в тарелку. Вера стояла у раковины, спиной к нему.

– Она права, – сказала она тихо. – Зачем мы поженились?

– Вера, не начинай.

– Я не начинаю. Я спрашиваю. Когда мы последний раз говорили не о детях, не о деньгах и не о том, кто забыл купить хлеб?

Алексей молчал. Это была его суперсила – молчание, которое душило эффективнее любых слов.

– Поехали за город, – сказал он вдруг.

– Что?

– Загородный дом. Бабушкин. Давно не были. Сменим обстановку. Может, поговорим.

Вера повернулась. Посмотрела на него впервые за вечер не как на врага, а как на человека. Усталого. Сломанного. Он ведь не издевался над ней специально. Он просто разучился иначе. Как она сама.

– Когда? – спросила она.

– Завтра. Я возьму отгул. Никита на каникулах, Катю отпросим от школы на пару дней.

– Ты серьёзно?

– Я никогда не шучу, ты знаешь.

Она не знала. Но согласилась.

Дорога заняла три часа. Алексей вёл молча, Катя с Никитой на заднем сиденье – каждый в своих наушниках. Вера смотрела в окно на серый ноябрьский пейзаж. Берёзы без листьев, редкие сёла с покосившимися заборами, бесконечное небо, которое давило тяжестью. Бабушкин дом достался ей пять лет назад, после смерти отца. Она была там два раза – сначала на похоронах, потом чтобы законопатить окна и закрыть на замок. Дом стоял на отшибе, в глухом лесу, у небольшого озера. Отец любил это место. Говорил, что там время останавливается.

– Он был прав, – прошептала Вера, когда машина свернула с просёлочной дороги.

– Что? – переспросил Алексей.

– Ничего. Просто вспомнила.

Дом встретил их запахом сырости и старых досок. Вера открыла дверь, включила свет – не загорелся. Алексей нашёл в щитке автоматы, щёлкнул, зажужжал старый холодильник. Дрова в сарае оказались сухими. Через час в печи горел огонь, Катя наконец сняла чёрное пальто и села у окна, Никита куда-то ушёл с плеером, сказав «я по берегу пройдусь».

Вера нарезала хлеб, достала из сумки сыр, колбасу, банку солёных огурцов – свою гордость. Алексей накрыл на стол. Впервые за долгое время они делали что-то вместе молча, но без вражды. Просто работали рядом, как соседи по коммуналке, которые устали ссориться.

Ужин начался хорошо. Ели в основном молча, но это было нормальное молчание, не то, которое душит. Катя даже улыбнулась, когда Вера рассказала, как в детстве уронила банку с огурцами и они покатились по всему погребу. Никита вернулся, снял капюшон, положил плеер на стол – и это было почти чудо.

А потом Алексей спросил:

– Ты продашь «Лавку»?

– Что? – Вера замерла с куском хлеба.

– Магазин. Твой. Ты говорила, что убытки уже полгода. Давай закроем, сдадим помещение. Я нашёл арендатора.

Вера положила хлеб. Посмотрела на мужа. В его голосе не было злобы – была хозяйственная рациональность. Он не понимал, что только что сказал. Или понимал, но считал это правильным.

– Это не просто магазин, – сказала она тихо. – Это память об отце.

– Отец умер пять лет назад, Вера. Тебе нужно двигаться дальше.

– Не тебе решать, что мне нужно.

– Я просто предлагаю.

– Ты не предлагаешь. Ты ставишь перед фактом.

Катя замерла. Никита натянул капюшон обратно, но плеер не включил. Смотрел на родителей.

– Я не ставлю перед фактом, – Алексей говорил спокойно, и это бесило сильнее крика. – Я говорю как взрослый человек. У нас кредит на машину, Катя через год поступает, Никите нужен репетитор. Твой магазин приносит минус. В чём проблема?

– В том, что ты не слышишь меня.

– Я слышу. Ты говоришь про память отца. Но отец не станет платить за коммуналку.

– Прекратите, – сказала Катя.