Оксана Волкова – Вина весит девять 11:15 (страница 8)

Она стояла спиной. Руки в карманах.

— Почему вы не убили его сами?

Она не обернулась.

Она стояла так долго, что я успел сосчитать до восьми.

Потом пошла вниз, и шаги её были ровными, и она не сбилась ни на одном.

Дверь внизу открылась и закрылась.

Я остался на площадке, где пахло сигаретами, которых здесь не курят пять лет.

Она не ответила.

И это был первый честный ответ, который я от неё получил.

Глава 3. Уборщица

Носитель не трогает клиента.

Ни до, ни после. Не подаёт руку, не поправляет одежду, не придерживает за плечо, когда человека ведёт после процедуры. Если клиент падает — можно поймать, это допускается. Всё остальное нет.

Правило четвёртое. Его объясняют в первый же день, и объясняют честно, без методички: прикосновение открывает канал. Кристалл, который ты только что вынул, ещё тёплый и ещё ищет, куда деться. Держи руки при себе, и он уйдёт в контейнер. Не удержишь — уйдёт в тебя.

За восемь лет я нарушил это правило один раз.

Вчера.

Сегодня его нарушили со мной.

Три адреса.

Первый — мужчина сорока лет, развод, четыре ровно.

Он открыл дверь в спортивных штанах и с полотенцем на шее, провёл меня на кухню и всё время, пока я раскладывал инструмент, объяснял, что вообще-то ему это не нужно, что он справляется, что просто друг посоветовал и он решил попробовать.

Подписал размашисто, не читая. Такие потом звонят в Бюро через месяц и спрашивают, можно ли вернуть.

Нельзя. Кристалл уходит в сектор по весу, а из сектора выдают только по решению комиссии, а комиссия собирается по заявлению, а заявление подаёт тот, кто может доказать, что ему стало хуже. Доказать это невозможно, потому что человек уже не помнит, как было раньше.

Я знаю эту цепочку наизусть. Я не рассказываю её клиентам. Это не входит в услугу.

Второй — женщина, кристалл на три и восемь, что-то про мать.

Пока я раскладывал инструмент, она успела рассказать, где училась, кем работала и почему не сложилось с сестрой. Я не задавал вопросов.

Люди говорят сами — это самое частое, чего не понимают снаружи. Считают, что мы вытягиваем. Ничего не надо вытягивать. Человек, который решился, говорит без остановки, потому что через сорок минут этого разговора уже не будет ни с кем.

Руки у неё двигались всё время, пока она говорила. Она собирала со скатерти невидимые крошки, складывала их в горсть, потом раскрывала ладонь и снова начинала собирать. Скатерть была чистая. Я смотрел на эти руки и думал, что она проделывает это движение не первый месяц и, наверное, даже не первый год.

Когда я поднёс сканер, руки остановились.

Так всегда. Тело замолкает первым.

Кристалл вышел чистый, ровный, три и восемь. Я уложил его в контейнер, закрыл, расписался.

— И что теперь? — спросила она.

— Ничего. Отдыхайте.

— Я про то, что теперь будет. Я буду её помнить?

— Будете.

— А что тогда ушло?

Мы не обсуждаем себя с клиентами, но про кристаллы объяснять можно, это входит в услугу.

— Помнить будете, — сказал я. — Только вспоминать перестанет быть больно.

Она посмотрела на свои руки. Они лежали спокойно, впервые за сорок минут.

— А это одно и то же?

— Нет.

Она подумала.

— А как я узнаю, что любила её, если больше не болит?

Я сложил бланк вчетверо и убрал в кейс.

В методичке на этот вопрос есть ответ, он на странице шестьдесят два, и звучит так: «эмоциональная привязанность сохраняется в полном объёме, изменяется только интенсивность негативной реакции при обращении к воспоминанию». Я произносил эту фразу вслух раз двести. Она работает: люди слышат длинные слова и успокаиваются.

В тот день я её не произнёс.

— Не знаю, — сказал я.

Она кивнула, будто именно этого и ждала.

Третий сорвался.

Клиент открыл дверь, посмотрел на кейс и сказал, что передумал. Я собрался и ушёл. Двести штрафа.

Он стоял в дверях, пока я спускался, и я слышал, что он не закрывает. Он закрыл, только когда я дошёл до второго этажа.

Такие мне нравятся больше всех. Они единственные, кто в этой цепочке сказал «нет» вслух.

К шести я закрыл смену.

Тысяча девятьсот девять.

Тысяча девятьсот семь был вчера, и его я не довёз.

Хранилище стоит на северной окраине, там, где кончаются жилые дома и начинается промзона. Здание длинное, в два этажа, без вывески. Окна только на первом, и те закрашены изнутри белым.

Сдача до двадцати двух ноль-ноль. Приезжаешь, снимаешь кейс с плеча, кладёшь на стойку, тебя сканируют вместе с кейсом. Потом контейнеры идут по ленте вглубь, а ты идёшь домой.

Работа несложная. Тяжёлое достаётся тем, кто внутри.

Я пришёл в половине девятого. В зале сдачи было пусто, лампа над стойкой мигала, приёмщик читал что-то в телефоне и не поднял головы.

— Два.

— Вижу.

Он провёл сканером. Лента дёрнулась и поехала.

Я смотрел, как два серых контейнера уходят в проём с резиновыми лентами. Первый — развод, четыре ровно. Второй — мать, три и восемь. За проёмом лента поворачивает и уходит вниз, к сортировке, и что происходит дальше, не видел ни один носитель в этом городе.

Нам это и не положено. Мы возим от двери до ленты.

— По четвёртому есть кто? — спросил я.

Четвёртый — это сектор глухих. Всё, что тяжелее девяти.

— Есть. Но тебе туда не надо, у тебя ничего нет.