Оксана Волкова – Вина весит девять 11:15 (страница 10)

— Долго?

— Одиннадцать месяцев.

— Нравится?

Она не ответила. Спица вошла, петля сошла.

— В четвёртом секторе тоже убираете?

Спицы встали.

Впервые за всё время.

— Туда я не хожу, — сказала она.

— Почему?

— Там громко.

Я стоял и молчал.

Я только что четыре раза отмерил шагами границу, за которой начинается звук, которого нет. Я сделал это тайком, в пустом коридоре, и собирался никому об этом не говорить, потому что человек, который слышит склад, идёт не домой, а на медкомиссию.

А девятнадцатилетняя уборщица сказала это вслух, между делом, объясняя, почему не берёт швабру в дальний конец здания.

— Громко — это как? — спросил я.

— Как громко, — сказала она. — Вы же слышали.

Она не подняла головы и не сделала паузы. Она не спрашивала. Она констатировала, как констатируют, что на улице дождь.

Она отложила вязание на колени и начала подниматься. Ведро качнулось.

Я сделал то, что делает любой человек, когда рядом с ним падает ведро.

Я протянул руку.

Она взялась.

Пальцы у неё были тонкие и очень тёплые. Теплее, чем должно быть в этом коридоре. Она держалась за мою ладонь ровно столько, сколько нужно, чтобы встать, — секунду, может, полторы.

Потом её пальцы сжались.

Не как держатся. Как хватаются.

Правило четвёртое: не трогай клиента, прикосновение открывает канал.

Она не была моим клиентом. Я ничего у неё не вынимал, между нами не было ни экстрактора, ни кристалла — только её ладонь в моей.

Но что-то пошло. Я отметил это кожей: не тепло, а как будто ладонь стала тоньше, и через неё в обе стороны потянуло, как тянет в приоткрытую дверь между тёплой и холодной комнатой.

— Отпустите, — сказал я.

Она не отпустила.

Её лицо изменилось. Не испугалось — я знаю, как выглядит испуг, я видел его тысячу девятьсот девять раз. Изменилось иначе. Стало пустым, как будто из-под кожи вынули опору.

Губы шевельнулись.

— Сколько же их у тебя, — сказала она.

Она смотрела не на меня.

Она смотрела мне куда-то под ключицу, правее середины, и смотрела так, как смотрят в окно.

— Отпустите руку.

— Она кричит.

— Кто?

— Внутри. Она кричит всё время. Как вы спите?

И вот тут я поднял глаза.

У неё были светлые глаза, серо-зелёные, с рыжей крапинкой у зрачка.

И в них стояла вода.

Не слёзы. Вода.

Тёмная, спокойная, чуть рябая у края, какая бывает в закрытых водоёмах в конце августа, когда лето уже кончилось, а никто ещё не признал. Я видел её так же ясно, как вижу сейчас эту страницу. Видел линию дальнего берега. Видел, что вода стоит высоко, почти вровень с мостками.

Я знаю эту воду.

Я не был там двадцать восемь лет.

Пальцы девушки разжались, и она пошла вниз.

Я поймал её раньше, чем понял, что двигаюсь.

Она была лёгкая, как та, вчерашняя, и это меня, наверное, и разбудило. Я опустил её на пол, подложил под голову свёрнутый халат и отодвинул ведро.

Дыхание было. Пульс был. Зрачки среагировали на свет от телефона.

Обычный обморок.

Так пишут в протоколе, когда не хотят разбираться.

Она открыла глаза через сорок секунд.

Я знаю точно, потому что считал. Второй день подряд в этом городе все считают.

— Что вы делаете, — сказала она.

Не вопрос. Она смотрела в потолок.

— Вы упали.

— Я знаю.

Она села. Медленно, придерживаясь за стену. Подобрала спицы, проверила петли — ни одна не спустилась — и положила вязание на колени.

Руки снова пошли.

— Такое часто? — спросил я.

— Когда трогаю.

— Кого?

— Кого-нибудь.

Она вязала, глядя в петли.

— Обычно тихо, — сказала она. — У людей внутри одна, две. Их почти не слышно. У вас…

Она сбилась. Петля соскочила, она подцепила её и вернула.