Оксана Волкова – Вина весит девять 11:15 (страница 3)

И ей было не больно. Вот что было неправильно. Ей должно было быть больно — обратное вживление рвёт всё, что успело зарасти. Но лицо у неё было спокойным.

Губы шевельнулись.

Я наклонился ближе.

— Восемь лет, — сказала она. — Без неё было пусто.

— Молчите.

— Вы не поняли. Я не хочу без неё.

Я потянулся к телефону.

Её пальцы легли мне на запястье. Легко, почти без нажима.

— Не надо.

— Вам нужна помощь.

— Мне нужно было её вернуть.

Она смотрела мимо меня, куда-то на стену, и там ничего не было, кроме часов.

— Боль — это единственное доказательство того, что я любила, — сказала она. — Вы забрали доказательство. А любовь осталась. И она стала не нужна.

Потом добавила совсем тихо, уже не мне:

— Теперь всё на месте.

Пальцы на моём запястье разжались.

Часы на стене щёлкнули и встали.

Я поднял голову.

Маятник качнулся ещё раз, коротко, и замер. Гирька осталась висеть на середине цепи.

Без двадцати пять.

Я знаю это время.

Откуда — сказать не могу. Просто увидел стрелки и понял, что уже видел их в этом положении, и что это было давно, и что вспоминать не надо.

Я стоял посреди чужой квартиры, держал на руках мёртвую женщину, а смотрел на циферблат. Не на неё. На стрелки.

Так меня учили: не смотреть.

Я опустил её на пол. Сложил ей руки на груди — не знаю зачем, никто этого не требует, в протоколе такого пункта нет. Просто её руки лежали неудобно.

Кожа под ключицей была гладкой. Ни шрама, ни следа. Как будто там никогда ничего не было.

Кристалл не вернуть. Обратное вживление в момент смерти сплавляет его с тканью. В отчёте это называется «утрата носителя». Три страницы объяснительной, комиссия, отзыв лицензии на девяносто дней.

Я думал об объяснительной.

Стоя над телом женщины, чьего имени я не спросил, я думал о том, что придётся писать объяснительную.

Восемь лет тренировки работают безотказно.

Я убрал экстрактор в кейс, снял перчатки, свернул их внутрь и положил в отдельный пакет. Закрыл замки. Взял кейс.

И только тогда заметил, что в комнате есть кресло.

И что в кресле кто-то сидит.

Женщина лет тридцати. Тёмное пальто, не снятое. Она сидела глубоко, откинувшись, и смотрела на меня.

Я прошёл мимо этого кресла четыре раза.

Её руки лежали на подлокотниках ладонями вниз. Неподвижно. Всё это время — совершенно неподвижно.

Я не вижу людей. Я вижу движение рук.

— Сколько она вам заплатила? — спросила женщина.

Голос был негромкий. Она не повысила его ни на полтона, хотя на полу между нами лежало тело.

— Кто вы?

— Вы не ответили.

— По тарифу. Четыре двести.

— И за эти четыре двести вы не вызвали помощь.

— Помощь ей была не нужна.

— Это решили вы?

— Это решила она. Восемь лет назад, когда резала себя кухонным ножом под ключицей.

Женщина медленно поднялась. Пальто было расстёгнуто, под ним обычный тёмный костюм, без знаков различия, без бейджа. Она подошла и остановилась над телом.

Посмотрела вниз. Долго.

— Вы держали её за руку, — сказала она.

— Она держала меня.

— Вы её не убрали.

Я промолчал.

— Носители не трогают клиентов, — сказала она. — Ни до, ни после. Есть регламент. Вы держали её за руку сорок секунд.

— Вы считали.

— Я всегда считаю.

Она наконец посмотрела на меня.

И я, вопреки всему, посмотрел в ответ.

Второй раз за сорок минут. Второй раз за восемь лет.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Айна.

— Вы из комиссии?

— Нет.

— Тогда что вы здесь делаете?

Она достала из кармана телефон, что-то в нём выключила и убрала обратно.

— Записывала, — сказала она. — Сорок одна минута. С того момента, как вы вошли.