Оксана Волкова – Вина весит девять 11:15 (страница 2)

Я надел перчатки и разложил бланк.

— Заказ четыре-одиннадцать-семь. Извлечение одного кристалла первой категории. Согласие подтверждаете?

— Подтверждаю.

— Распишитесь.

Она взяла ручку.

И подписала медленно.

Я убрал бланк в кейс.

— Где?

Она расстегнула две верхние пуговицы и отвела ткань в сторону.

Под левой ключицей был шрам. Старый, побелевший, длиной с ноготь. Не хирургический — такие остаются, когда кристалл вживляют кустарно, без анестезии, дома. Я видел десятки таких. Люди делают это сами, когда не хотят ждать очереди.

Я знаю, как выглядит такой шрам через восемь лет.

У меня под правой ключицей похожий.

Только мой оставил не нож.

— Восемь лет назад? — спросил я.

— Восемь.

— Сами?

— Сама.

Я поднёс сканер. Тихий сигнал.

Кристалл на месте. Масса в норме. Извлечение разрешено.

— Будет больно.

Она посмотрела на меня и улыбнулась.

— Хорошо.

И я поднял голову.

Просто чтобы понять, правильно ли я услышал.

Глаза у неё были серые, светлые и совершенно спокойные. Ни страха, ни просьбы. Только облегчение человека, который давно всё решил и наконец дождался.

Я смотрел на неё, наверное, две секунды.

Потом отвёл взгляд.

Восемь лет ни разу. И вот так — из-за одного слова.

Экстрактор коснулся шрама.

Кожа под ним посветлела изнутри, как будто под ней включили слабую лампу. Свет пошёл по краю рубца тонкой линией.

Она втянула воздух через зубы. Не вскрикнула.

Я повёл экстрактор вверх. Медленно, ровно, как учили: рывок разрушает границу, и тогда часть остаётся внутри, а часть выходит, и человек потом годами живёт с половиной.

Шрам разошёлся без крови.

Кристалл поднялся к поверхности, как что-то всплывает со дна.

Я подхватил его пинцетом.

Тёмный. Чуть больше перепелиного яйца. Полупрозрачный настолько, что сквозь него было видно свет лампы, но не форму. Внутри медленно двигалось что-то похожее на дым.

Тяжёлый.

Я взвешивал тысячи. Этот был тяжелее всего, что я держал в руках.

Чужая боль всегда выглядит одинаково. Отличается только вес.

Предварительная оценка в заказе стояла четыре целых две десятых. Это средняя утрата: похороны, развод, ребёнок, уехавший и не звонящий. Мы возим такое каждый день.

В пинцете лежало не меньше девяти.

Я оценил на глаз, как оцениваю восемь лет, и цифра встала сама: девять и четыре.

Девять — это не утрата. Девять — это когда человек считает себя виноватым в чужой смерти и считает так долго, что вина срастается с костью.

Такие кристаллы у нас называют глухими. Их не берут в общее хранилище, для них отдельный сектор, и туда ходят по двое.

Я держал его на весу и думал, что бланк придётся переписывать.

Шрам под ключицей закрылся сам. На коже осталась розовая полоса, которая через час станет белой.

Женщина выдохнула и откинулась на спинку стула.

Её лицо изменилось. Я не мог сказать, что именно в нём изменилось, — оно осталось тем же лицом, теми же морщинами. Но что-то ушло.

Так выглядит комната, из которой вынесли шкаф.

— Готово, — сказал я и повернулся к кейсу за контейнером.

Три секунды.

Мне понадобилось три секунды.

Её рука оказалась быстрее.

Пальцы, которые сорок минут не шевелились, взяли кристалл со стола раньше, чем я успел развернуться.

— Не надо.

Она уже прижала его к шраму.

— Отдайте.

Я схватил её за запястье. Тонкое, сухое, и оно не поддалось. Совсем. Как будто я держал не руку, а ветку.

Шрам вспыхнул.

Свет пошёл наружу через кожу, через ткань платья, через мои перчатки. Он не резал глаза. Он был тихим, и от него в комнате стало на несколько градусов холоднее.

Кристалл вошёл обратно.

Она открыла рот, но крика не вышло. Только короткий сухой звук.

Я отпустил запястье и подхватил её под спину. Она была лёгкой. Легче, чем должен весить человек её роста.

— Смотрите на меня. Слышите? Смотрите на меня.

Она смотрела.