Оксана Волкова – Вина весит девять 11:15 (страница 4)

— Зачем?

— Пока не решила.

Я поставил кейс на пол.

— Вы понимаете, что сейчас произошло? Женщина мертва. Через час здесь будет комиссия. Вас спросят, почему вы сидели в кресле и молчали.

— Меня не спросят.

Она сказала это без вызова. Как говорят «завтра будет четверг».

— Заказ четыре-одиннадцать-семь оформлен вчера в двадцать один сорок, — продолжила она. — Не ею. У неё нет ни телефона, ни счёта, ни родственников. Кто-то оформил заказ на её адрес и выбрал носителя вручную. Из шестидесяти двух работающих в городе — вас.

Она наклонилась и подняла с пола ручку, которой женщина подписывала согласие. Посмотрела на неё и положила на стол.

— Так что нет, — сказала Айна. — Меня не спросят. Спросят вас.

Я молчал.

— Вы сейчас думаете об объяснительной, — сказала она. — Вы думали о ней, пока она лежала у вас на руках. Я видела ваше лицо.

— Вы не видели моего лица.

— Я видела ваши руки.

Айна перешагнула через тело и пошла к двери.

У порога обернулась.

— Завтра в восемь. Не опаздывайте, вы это плохо умеете.

Дверь закрылась.

Я остался стоять посреди комнаты, в которой было тело, остановившиеся часы и запах, у которого нет названия.

На столе лежала ручка.

Обычная, синяя. Колпачок обкусан не по кругу, а с одной стороны, слева: четыре вмятины подряд, и пятая глубже остальных.

Завтра я увижу такую же на столе у Бориса.

Я не запоминаю клиентов. За восемь лет ни одного лица.

Но её руки я запомню. Длинные пальцы, короткие ногти, светлая полоса на безымянном. Руки женщины, которая восемь лет носила в себе единственное доказательство того, что кого-то любила. И забрала его обратно, чтобы умереть целой.

Я отдал ей кристалл.

Я стоял рядом и смотрел, как она уходит.

Опять.

Глава 2. Инспектор

В Бюро чистоты нет часов.

Ни в коридорах, ни в кабинетах, ни в зале комиссии. Это не экономия и не забывчивость. Так решили специально, лет двенадцать назад, после того как один носитель просидел в приёмной четыре часа, глядя на секундную стрелку, а потом встал и шагнул в окно с пятого этажа.

Теперь тут нет часов. Время можно узнать только на своём телефоне, а телефоны на входе сдают.

Я сидел в приёмной и не знал, сколько сижу.

Напротив, на стене, висел плакат. Мужчина с серым кейсом наперевес, под ним надпись: «Ваша работа — облегчать. Не носить». Углы плаката отходили от стены. Кто-то поправлял их скотчем, и скотч тоже пожелтел.

Я смотрел на этот плакат, наверное, час.

Или двадцать минут.

Здесь это одно и то же.

Я знал это здание восемь лет. Я приходил сюда сдавать смену, продлевать лицензию, забирать выписки. И каждый раз в приёмной со мной происходило одно и то же: время переставало иметь длину. Без часов на стене мозгу не за что зацепиться, и он начинает мерить неправильно — то растягивает минуту в час, то сжимает час в минуту.

Говорят, это и было задумано. Человек, у которого отобрали часы, становится сговорчивее: он не знает, сколько его держат, и начинает думать, что виноват сам.

Секретарь была молодая, лет двадцати пяти, и у неё дрожали руки.

Не сильно. Так дрожат руки у человека, который вторую неделю спит по четыре часа и держится на кофе. Она перебирала бумаги, и края листов чуть шелестели.

— Носитель Лео?

— Да.

— Лицензия?

Я протянул карточку. Она провела ею по считывателю, посмотрела на экран, потом на меня.

— Здесь написано, что у вас тысяча девятьсот шесть извлечений.

— Да.

— За восемь лет?

— За восемь лет.

Она помолчала.

— Это много.

— Это средне.

Это была неправда. Средний носитель делает восемьсот за тот же срок, потом выгорает и уходит в диспетчеры. Я знал одного, который дошёл до тысячи двухсот и слёг с болезнью, которой врачи так и не поставили диагноз. Но объяснять это девочке с дрожащими руками я не собирался.

— Проходите. Он вас ждёт.

— Комиссия уже собралась?

— Комиссии не будет, — сказала она.

И вот тут я посмотрел на неё внимательнее.

При утрате носителя комиссия обязательна. Три человека, протокол, отзыв лицензии на девяносто дней. Это не обсуждается. Это не «может быть».

— Почему?

— Мне не сказали.

Её руки перестали шелестеть бумагой.

Она сложила их на коленях, под стол, и я больше их не видел.

Кабинет был маленький. Стол, два стула, шкаф с папками, окно во внутренний двор.

За столом сидел человек лет сорока, в костюме без пиджака, с закатанными до локтя рукавами. Перед ним лежал открытый блокнот.

— Садитесь.

Я сел.

Он не поднял головы. Дописал строчку, поставил точку, перевернул страницу.