Оксана Волкова – Вина весит девять 11:15 (страница 5)

Потом положил ручку в подставку.

В подставке стояло ещё восемь. Все разные. Синие, чёрные, одна с логотипом какого-то банка.

Он взял другую и покрутил её между пальцами.

— Борис, — сказал он. — Начальник отдела. Вы меня не помните, но мы виделись. Восемь лет назад, когда вы получали лицензию. Я подписывал.

— Не помню.

— Естественно. Тогда в очереди было сорок человек.

Он наконец посмотрел на меня.

У него были обычные глаза. Не холодные, не жёсткие — никакие. Он смотрел не в лицо и не в глаза, а куда-то в район переносицы, как смотрят на предмет, который надо описать в акте.

— Заказ четыре-одиннадцать-семь, — сказал он. — Клиентка, женщина, семьдесят девять лет. Извлечение первой категории. Утрата носителя. Ваш комментарий.

— Она вживила кристалл обратно. Я не успел.

— Сколько времени прошло между извлечением и вживлением?

— Три секунды.

— Вы уверены?

— Да.

Он записал. Ручка шла по бумаге, не отрываясь.

— Реанимационные мероприятия проводились?

— Нет.

— Почему?

— Обратное вживление сплавляет кристалл с тканью. Реанимация бессмысленна.

— Это вы решили на месте?

— Это написано в методичке. Страница сорок один.

Он кивнул, будто я подтвердил то, что он уже знал, и записал ещё строчку.

Потом отложил ручку в подставку и взял третью.

Я смотрел на его руки.

Пальцы короткие, ногти подстрижены под самый край. Ни заусенцев, ни следов от кольца. Руки, которые никогда ничего не сжимали.

Восемь лет я читаю людей по рукам, потому что в лицо смотреть нельзя, а куда-то смотреть надо. Руки говорят раньше рта: где человек врёт, где ему страшно, когда он решил и ещё не сказал.

Руки Бориса не говорили ничего.

Они лежали на столе ровно, брали ручку, ставили её обратно, брали следующую — и в этом движении не было ни напряжения, ни привычки, ни усталости. Так двигается не рука человека, а манипулятор на конвейере.

Я не смог прочитать по ним ничего.

Это было первое, что меня в нём насторожило.

— За прошлый квартал по городу двенадцать утрат носителя, — сказал он. — Из них девять — обратное вживление, две — отказ оборудования, одна — сердце. Вы двенадцатый.

— Тринадцатый.

— Двенадцатый. Одну сняли, там клиент оказался жив.

Он произнёс это ровно тем же тоном, каким назвал цифры. Как будто «оказался жив» — это графа в таблице.

— Знаете, что интересно? — сказал Борис. — Из девяти обратных вживлений семь — люди старше семидесяти пяти. Тенденция устойчивая третий год. Мы даже думали ввести возрастной ценз на первую категорию, но экономисты посчитали и сказали, что нет.

— Что нет?

— Что убыток. Эта возрастная группа даёт двадцать два процента оборота.

Он сказал это без всякого нажима.

Просто цифра.

Я смотрел на подставку с ручками и ждал, когда он назовёт срок отзыва лицензии.

— Один момент по протоколу, — сказал Борис. — Вы контактировали с клиенткой после наступления смерти?

— Нет.

— Точно?

— Я сложил ей руки на груди.

— Это контакт.

— Это не входит в регламент, но и не запрещено.

— Не запрещено, — согласился он. — А до наступления смерти?

— Я держал её.

— Сколько?

Я посмотрел на него.

Он ждал: ручка над бумагой, лицо ровное.

— Не знаю, — сказал я.

— Сорок секунд, — сказал Борис и записал.

Я сидел и смотрел, как он выводит цифру.

Вчера в той квартире было три человека, и один из них уже не мог ничего рассказать. Я не называл никаких секунд. Я вообще не говорил, что держал её за руку, — до этой минуты.

— Откуда сорок?

— Из материалов, — сказал Борис, не поднимая головы.

— Каких материалов?

Он дописал строку, поставил точку и закрыл блокнот.

— Носитель Лео, — сказал он. — Вы восемь лет работаете в системе, где клиентам не сообщают ваше имя, а вам не сообщают их. Вы никогда не спрашивали почему?

— Чтобы снизить выгорание.

— Так написано в методичке. Страница четыре.

Он положил ладони на закрытый блокнот.

— На самом деле для того, чтобы, когда что-нибудь случится, никто не мог назвать никого по имени. Ни вы их. Ни они вас.

Он выдержал паузу.