Оксана Волкова – Вина весит девять 11:15 (страница 22)

— А он сказал, что с работы.

— Я сказал, что по работе, — поправил Феликс. — Это разные вещи. Я стараюсь говорить точно.

Я остался в дверях.

Он не угрожал. В руках у него была чашка. Дверь за моей спиной открыта, лестница пустая, телефон в кармане.

Уйти я мог.

Не ушёл.

— Садитесь, — сказал Феликс. — Дора, вы позволите нам поговорить? Хотя нет, не уходите. Вы у себя дома.

— Я не мешаю, — сказала она.

— Вы не мешаете.

Он отпил чай и поставил чашку так, чтобы ручка смотрела вправо.

Обычно рука выдаёт человека за четыре секунды. Она сжимается, когда врут, идёт к карману, когда боятся, застывает, когда решили и ещё не сказали. Я читаю это, как читают вывеску, и восемь лет мне этого хватало на всех.

Руки Феликса не говорили ничего.

Не потому, что он их держал. У Бориса руки тоже молчат, но там это похоже на пустую графу в бланке. Здесь — на закрытую дверь, за которой что-то очень большое, и наружу не проходит ни звука.

— Вам сказали, что я смотрю на руки, — произнёс я.

— Сказали.

Он развернул ладони вверх и положил на стол, как кладут на досмотре.

— Смотрите сколько хотите, — сказал Феликс. — Это единственное место, где у меня ничего нет.

— Что вам нужно?

— Купить у вас одну вещь.

— Я не продаю.

— Вы даже не спросили какую.

— Я знаю какую.

— Тогда вы знаете и цену. — Он подумал. — Нет. Цену вы не знаете, я её пока не называл.

— Назовите.

— Не назову, — сказал Феликс. — Если я произнесу цифру, вы начнёте её с чем-нибудь сравнивать: с окладом, с квартирой, с тем, сколько стоит человек. Мне не нужно, чтобы вы сравнивали. Мне нужно, чтобы вы решали.

— Почему именно моя?

— Хороший вопрос, вы его задали на восемь лет позже, чем следовало. — Он повернул чашку. — Всё, что лежит в обоих хранилищах, оформлено. У всего есть бумага, вес, дата и подпись. У вашей вещи нет ничего. Её вынули из живого человека восемь лет назад и оставили этому же человеку на руках. Так не делают, носитель. Никогда и ни с кем.

— И?

— И мне интересно, кто это сделал и зачем, — сказал Феликс. — Я готов заплатить за ответ. Заметьте: не за вещь. За ответ.

Он посмотрел на Дору.

— У вас очень хорошая соседка. Мы говорили сорок минут. Она рассказала про мужа, про сына, который в другом городе и звонит по воскресеньям, и про то, что вы всегда придерживаете ей дверь, когда она с сумками.

— Придерживает, — подтвердила Дора. — Всегда.

— Редкость, — сказал Феликс. — А знаете, что интересно? Она не помнит, как вас зовут. Восемь лет называет вас Эмилем. Переспросить неловко: срок вышел.

Он повернулся ко мне.

— Эмиль — это ведь не вы. Эмиль жил здесь до вас. Уехал в спешке, оставил мебель и рыб.

— Оставил.

— Восемь лет, — сказал Феликс. — Придерживаете дверь, кормите чужих рыб и отзываетесь на чужое имя. И ни разу не поправили.

— Уйдите отсюда.

— Обязательно. Уйду через десять минут, и вы меня больше не увидите. Если договоримся.

— А если нет?

— Тоже уйду.

Тем же голосом.

— Вы ждёте угрозы, — сказал он. — Не будет. Заложников я не беру, это дурная практика: человек, который согласился под давлением, потом всю дорогу ищет, как отыграть назад. Мне нужно, чтобы вы согласились сами.

— Тогда зачем вы здесь?

— Чтобы вы поняли, что я могу здесь быть.

Он показал на комнату: на кресло, на кошку, на пульт.

— Мне не нужно ничего с ней делать. Достаточно было прийти, представиться и выпить чаю. Дальше вы работаете сами. Каждый вечер, поднимаясь по лестнице, вы будете смотреть на эту дверь. Я ничего не обещал и ничем не грозил — поэтому вы не сможете перестать.

Дора гладила кошку.

— Хороший вы человек, — сказала она ему. — Внимательный.

Он достал из кармана футляр.

Плоский, чёрный, размером с портсигар. Открыл и повернул ко мне.

Внутри, в углублении, лежал кристалл.

Крупный. Больше того, что я извлёк в квартире сорок семь. Огранённый — я никогда не видел огранённых, их не гранят, это бессмысленно, форму задаёт содержимое.

Он был совершенно прозрачный.

Внутри не двигалось ничего.

— Что это?

— Пустой, — сказал Феликс.

— Так не бывает.

— Бывает. Это первое, что я купил. Двадцать шесть лет назад, у частного лица, за очень большие деньги. Мне сказали: тяжёлая утрата, вес одиннадцать. Я привёз домой, поставил сканер и увидел ноль.

Он не закрыл футляр. Оставил открытым на столе, между нами, и я всё время разговора видел эту прозрачную штуку боковым зрением.

— Подделка?

— Настоящий. Просто пустой. Один случай на несколько тысяч: извлечение проходит правильно, кристалл формируется, а внутри ничего. Человек приносит то, что двадцать лет называл своим горем, и там пусто.

— И где тогда горе?

— Нигде, — сказал Феликс. — Его не было. Он его придумал и всю жизнь носил как настоящее. И знаете, что самое интересное? Ему стало легче. Так же, как всем. Даже больше, чем всем.

Он закрыл футляр и убрал в наружный карман плаща, висевшего на спинке стула.