Оксана Волкова – Вина весит девять 11:15 (страница 24)

— У меня их нет, — сказал Феликс. — Двадцать шесть лет.

Он спустился на пролёт и остановился.

— Насчёт вашей уборщицы.

Я не ответил.

— Её сняли из списка вчера в двадцать три сорок, — сказал Феликс, не оборачиваясь. — Это сделала Айна, у неё есть допуск. Хорошая работа, всё чисто.

— И?

— И заявку на неё подавал я. В шестнадцать двадцать.

Он пошёл вниз.

— Думайте до пятницы, — сказал он снизу. — И передайте сестре, что я не сержусь.

Я вернулся к себе и не стал включать свет.

Сел на пол у аквариума, спиной к тумбе. За стеной у Доры заработал телевизор — она включила его сразу, как он ушёл, и громче обычного.

В её прихожей на стене висят часы. Я видел их только что, стоя в дверях, и заметил не тогда, а сейчас.

Круглые, дешёвые, белый циферблат.

Они стояли.

Без двадцати пять.

Я сидел и пытался вспомнить, шли они восемь лет или нет. Я прохожу мимо этой двери четыре раза в день.

Не помню.

Он не взял заложницу.

Он выпил чаю, узнал про сына, который звонит по воскресеньям, и ушёл. Теперь я буду смотреть на эту дверь каждый вечер. Он объяснил мне это вслух, при мне, — и это работает.

И цену он назвал не как угрозу. Он назвал её как цену.

Двадцать шесть лет он выясняет, чем становится человек, из которого всё вынули. Про меня он выяснил всё: где живу, что под корягой, какое дело в Бюро, как зовут соседку и что она не знает моего имени.

Не выяснил одного.

Что человек, у которого ничего не осталось, придерживает дверь не думая. Не из вежливости. Просто рука сама.

Я разжал кулак.

На ладони лежал прямоугольник белого пластика, тёплый от моей кожи. Без надписей, без логотипа, одна синяя полоса по краю.

Он купил себе четыре дня до пятницы и ушёл спокойно, потому что считает, что купил меня.

Он купил время.

А я — полторы секунды у чужой двери, и, кажется, этого хватит.

Глава 8. Ключ

Карта пролежала у меня два дня.

Я не прятал её. Она лежала в кармане куртки, вместе с мелочью и проездным, и каждый раз, когда я лез за монетой, пальцы натыкались на пластик.

Дважды я доходил до двери и разворачивался.

Первый раз — потому что не знал, что ищу. Второй — потому что понял, что знаю.

Хранилищ в городе два.

Про государственное знают все: длинное здание на северной окраине, лента, приёмщик, четыре сектора. Туда сдают, оттуда не забирают.

Про второе не знает почти никто, и это не тайна, а скука. Частное собрание, лицензия на культурное хранение, отчётность раз в год. Такие лицензии выдают коллекционерам марок и людям, которые держат дома чучела птиц.

Разница между хранилищами одна.

В государственном кристаллы лежат в гнёздах и ничего не делают.

Во втором с ними работают.

За два дня я сделал две вещи.

Позвонил в Бюро и попросил справку по своему делу. Девушка в трубке искала четыре минуты, потом сказала, что дело двенадцать закрыто по естественным причинам двадцать первого числа. Я спросил, есть ли по мне что-то ещё. Она сказала: «Есть открытое, номер тринадцать, но по нему пока нет данных». Я спросил, кто открыл. Она сказала, что эта графа закрыта для запросов от субъекта.

Вторая вещь была проще. Я взял с полки методичку и нашёл страницу сорок один — ту самую, про обратное вживление, которую я цитировал Борису.

Страницы сорок один в методичке нет.

Есть сороковая и сорок вторая. Ничего не вырвано, нумерация сплошная, просто сорок первой не существует.

На следующий день я взял методичку в раздевалке, чужую, с чужими пометками на полях.

Там между сороковой и сорок второй тоже ничего.

Я восемь лет цитирую по памяти страницу, которой нет ни в одном экземпляре.

В четверг я закрыл смену в четыре, доехал до промзоны на автобусе и вышел за две остановки. Дождя не было впервые за неделю. Небо стояло низкое и сухое.

Здание оказалось меньше, чем я думал. Двухэтажное, светлый кирпич, новые окна, подстриженный газон. На двери табличка: «Частное собрание. Посещение по записи».

Ни решёток, ни забора, ни камеры, которую я бы заметил.

Так выглядит место, которое никто не собирается грабить, потому что никто не знает, что там.

Я простоял у двери минуту.

За минуту мимо прошли двое: женщина с пакетом и парень на самокате. Ни один не посмотрел в мою сторону. В промзоне в шесть вечера человек у двери — это человек, который пришёл на работу или с работы, других вариантов нет.

Если карта не сработает, я поеду домой, и ничего не будет. Если сработает — я войду туда, где меня ждут: человек, у которого вынули из кармана пропуск, знает об этом на следующее утро. Прошло четыре дня. Он знает четыре дня.

Я приложил карту к считывателю.

Зелёный.

Внутри пахло новым линолеумом и чем-то слабым, сладковатым, как от нагретого пластика.

Коридор шёл прямо, освещённый через одну панель, дежурным светом. Слева двери с номерами, справа сплошная стена.

Я шёл и считал шаги, потому что надо было чем-то занять голову.

На тридцать втором заложило уши.

Так же, как в государственном, у окна четвёртого сектора: ровный низкий гул без источника, который слышишь не ушами, а костью за ухом.

Я отошёл на три шага назад.

Гул не кончился.

Здесь он был везде.

Дверь под номером два стояла приоткрытой. Я заглянул, не входя.