Оксана Волкова – Вина весит девять 11:15 (страница 26)
Протокол моего допроса, которого не было, составлен за шесть недель до того, как я вошёл в квартиру сорок семь.
Внизу стояла подпись. Моя.
Я смотрел на неё довольно долго. Хорошая подпись. Все три петли на месте, наклон мой, нажим мой. Я расписываюсь так восемь лет по сорок раз в день на бланках согласия, и любой, у кого есть сорок моих подписей, соберёт сорок первую.
Третья папка лежала под протоколом.
Тоже белая, тоже новая.
На обложке номер: 412.
Мой лицензионный.
Внутри четыре листа.
Первый — копия моего заявления на лицензию, восьмилетней давности, с фотографией. Я на ней моложе и смотрю в объектив, потому что тогда ещё смотрел.
Второй — медицинское заключение. «Годен. Эмоциональный фон в норме. Показатель эмпатии — 6 по десятибалльной. Рекомендован к работе с ограничениями по категории 3».
Шесть из десяти. Это много. Это выше среднего.
Третий лист — бланк, такой же типографский, как в папке Айны.
Я держал фонарь и читал.
И ниже, в графе «примечание»:
В графе «Присутствовал» стояла та же подпись, что на тридцати двух листах Айны.
Четвёртый лист был не бланк.
Одна страница, машинописная, без шапки.
Ниже, от руки, другими чернилами, было дописано слово и число.
Одиннадцать чего — процентов, месяцев, единиц веса — там не сказано. Просто «контроль» и цифра, приписанная позже, поверх типографской строки.
Я сфотографировал и перевернул лист.
Прочитал всё это трижды.
Потом сел на пол между стеллажами, потому что стоять стало неудобно.
Я вспомнил вводный курс. Третий день, после обеда, слайд с двумя цифрами: через пять лет живут одни восемьдесят два процента, через восемь — девяносто один.
Тогда мне казалось, что это про выгорание.
Это была не статистика. Это была характеристика изделия.
И ещё я вспомнил, как получал лицензию. Сорок человек в очереди, все моложе меня, все нервничают. Я не нервничал. Сидел и думал, что мне всё равно, возьмут или нет.
Я решил тогда, что это спокойствие.
Я сидел в той очереди уже с половиной.
Восемь лет я думал, что со мной случилась авария. Что была неделя, которую я не помню, что кто-то ошибся и рука дрогнула, и вот поэтому я такой.
Ошибки не было.
Ошибка — это когда хотели одно, а вышло другое. Здесь хотели ровно то, что вышло. Пятьдесят процентов — не брак, а норма. Средний срок эксплуатации девять лет; я на восьмом.
На полу было холодно. Я сидел и смотрел на строчку «компенсация не требуется» и думал про человека, который эту фразу напечатал, а потом пошёл обедать.
В конце коридора была дверь с табличкой.
Личная коллекция.
Карта её не открыла. Красный, короткий писк, и всё.
Я постоял и уже развернулся, когда за дверью что-то изменилось.
Не звук. Свет.
Под дверью была щель в палец, и в ней стало светлее. Не резко — как будто в комнате медленно поднимали яркость.
Я присел и посмотрел.
Комната была маленькая. Я видел только пол, ножку стола и нижний край витрины.
Свет шёл сверху, с высоты стола, и он был не белый. Тёплый, слабый, желтоватый, и он пульсировал — медленно, ровно, примерно раз в секунду.
Я знаю этот ритм. Я слушаю его каждый раз, когда прикладываю сканер к грудной клетке клиента.
Я поднялся и приложил ладонь к двери.
Свет стал ярче.
Я отступил на шаг.
Свет пошёл вниз.
Шаг вперёд — ярче. Назад — тише.
Я проделал это четыре раза, стоя один в пустом коридоре чужого хранилища, и на четвёртый мне стало ясно, что я стучусь.
И что мне открывают.
Я сел на пол у этой двери.
Не знаю, сколько просидел. Свет из щели держался ровно, пока я был рядом, и от него на линолеуме лежала жёлтая полоса шириной в палец.
Я положил ладонь на эту полосу.
Тёплая.
Не как нагретый пол. Теплее. Как чужая рука, которую подержали в своей.