Оксана Волкова – Вина весит девять 11:15 (страница 23)

— С тех пор я собираю, — сказал он. — Не боль. Боль мне не нужна, своей хватает. Я собираю ответы на один вопрос: чем именно оказывается человек, когда из него всё вынули.

Он посмотрел на Дору.

— Скажите, вам её жалко?

Я не ответил.

— Жалко, — сказал он. — И вы считаете, что это в вас хорошее.

— Это не обсуждается.

— Обсуждается. — Он поправил чашку на блюдце. — Жалость возможна только сверху вниз. Вы не жалеете того, кого считаете сильнее себя, — вы ему завидуете или его боитесь. Жалеют всегда того, кто ниже. Поэтому жалость приятна: она бесплатно сообщает вам, что вы устояли, а он нет.

— Неправда.

— Проверьте. Вспомните, когда вы в последний раз кого-нибудь пожалели, и посмотрите, стало ли вам от этого хуже.

Я вспомнил.

Женщина на полу в квартире сорок семь. Я стоял над ней и думал об объяснительной.

— Что вы делали в ту минуту? — спросил Феликс.

— Смотрел.

— Неправда. Смотреть — это ничего. Вы что-то делали руками.

Я вспомнил и это. Я закрывал кейс. Она лежала, а я защёлкивал замки, оба, по очереди, потому что кейс с открытыми замками нельзя нести.

— Вот видите, — сказал Феликс, хотя вслух я ничего не сказал. — Не расстраивайтесь. Это не делает вас плохим. Это делает вас человеком, который наконец посмотрел.

Он встал.

— Ваша вещь лежит у вас дома, в аквариуме, под корягой, в стеклянном флаконе из-под глазных капель. Я предлагаю за неё сумму, которую вы не заработаете за одиннадцать лет. Плюс закрытие вашего дела о вчерашней утрате. Оно открыто, вам просто не сказали.

— Оно закрыто.

— Переоформлено, — сказал Феликс. — Двенадцатое закрыли по естественным. В понедельник открыли тринадцатое, и там уже другая формулировка. Позвоните Борису и спросите. Врать он не станет, ему не для чего.

Он снял плащ со спинки.

— Ещё одно. — Он не глядя проверил ладонью карман с футляром. — Она показала вам вторую фотографию? Девочка у стены, косички, клетчатое платье.

— Показала.

— Я её снимал, — сказал Феликс. — Утром, перед выходом. Она этого не помнит, поэтому всегда говорит «осталось случайно». Не поправляйте её. Ей так удобнее, и мне так удобнее, и вам будет удобнее.

Он застегнул одну пуговицу и остановился.

— И последнее. Не сканируйте свою вещь сами. Вы восемь лет не сканировали, и это было правильно.

— Почему?

— Потому что некоторые вещи работают, только пока вы не знаете, что там, — сказал Феликс. — Как только узнаете, у вас появится мнение. А с мнением жить гораздо тяжелее.

— Он у тебя строгий? — спросила Дора.

Она спрашивала меня и смотрела на него.

— Он мне не начальник.

— А кем ты работаешь, Эмиль? Ты возишь что-то?

— Вожу.

— Вот и я говорю, — сказала она удовлетворённо. — Хорошая работа. На воздухе.

Феликс слушал это с интересом, как слушают чужой разговор в очереди.

— Восемь лет, — сказал он мне тихо. — И даже это.

Он попрощался с Дорой.

Наклонился, поблагодарил за чай, сказал отдельно что-то про кошку, и Дора засмеялась. Я стоял и слушал, как смеётся моя соседка.

Потом он взял плащ и стал надевать.

Плащ был длинный, тёмный и тяжёлый от воды — на улице шёл дождь с обеда. Феликс надел его одной рукой, второй придерживая полу, и в этот момент дверь пошла закрываться: у Доры сильная пружина, поставили от сквозняка.

Я придержал дверь.

Я всегда придерживаю ей дверь. Восемь лет, четыре раза в день, не думая.

Он прошёл мимо меня в проём.

Полы качнулись, и наружный карман оказался у самой моей ладони, той, что держала дверь.

Рука сделала это сама, раньше меня.

Она скользнула в карман, взяла плоское и тёплое, что лежало сверху, и вернулась на дверь, пока я смотрел ему в район переносицы и слушал, что он говорит.

Он не заметил.

Он в это время говорил.

Он вышел на площадку. Я вышел следом и закрыл за собой дверь.

— Один вопрос.

— Да.

— Айна говорит, вы носите двенадцать.

— Одиннадцать, — сказал он. — Один вышел в апреле. Такое бывает, я к этому готов.

Спокойно, как говорят о выпавшей пломбе.

— Она вам сказала, что я держу их ради бессмертия?

— Сказала.

— Она честно так думает. Ей было десять, когда я начал, и она объясняет это себе как может.

Он посмотрел вниз, в пролёт.

— Я не хочу жить вечно, — сказал он. — Я хочу перестать быть тем, кто вышел из дома один. Если разобраться, этого хотят все люди на свете. Просто у большинства нет инструмента.

— Сколько времени? — спросил я.

Он не потянулся к запястью. Не полез в карман за телефоном.

— Без двадцати пять, — сказал он.

Я посмотрел на свои.

Двадцать два ноль девять.

— У вас неточные, — сказал я.