Оксана Волкова – Вина весит девять 11:15 (страница 21)

— Он умрёт.

— Да, — сказала Айна.

Без нажима, ровно, тем же голосом, что и всё остальное.

За неделю я не слышал от этой женщины ни одного слова, в котором был бы виден человек. Кроме двух: «мне нечем ревновать» и «я приходила сама».

— Почему вы не сделаете это сами?

Второй раз я задаю ей этот вопрос.

Она молчала долго.

За стеной переключили канал, и там стали говорить про погоду.

— Ты видел фотографию, — сказала она наконец.

— Видел.

— Мне на ней десять. Я не помню, кто снимал. Не помню платье. Не помню стену, у которой стою. Ничего.

Она подняла глаза.

— Но я помню, что косички мне заплёл он. В то утро. Он всегда их заплетал, потому что мать не вышла из дома, а больше было некому. Садился сзади, брал прядь и говорил: «Не дёргайся».

Голос не изменился ни на полтона.

— Тридцать два раза я приходила и просила вынуть. Тридцать два раза это оставалось.

Она встала и понесла кружки в раковину.

— Вот поэтому.

Вода шла долго. Две кружки моют быстрее.

— Одна поправка, — сказала она, не оборачиваясь. — Я не боюсь, что не смогу. Я боюсь, что смогу.

— Не понял.

— Двадцать шесть лет я прихожу к нему сама. Каждый раз иду с мыслью, что вот теперь. И каждый раз сажусь, и он говорит «не дёргайся», и я не дёргаюсь.

Она закрыла кран. Вытерла руки, повесила полотенце ровно, взяв за середину.

— С тобой у меня есть шанс, — сказала Айна. — Не потому, что ты сильнее. Потому что ты не станешь садиться.

Сканер так и лежал на столе, когда я уходил. Она не предложила его взять, и я не взял.

Я шёл домой пешком.

За восемь лет мне много чего про меня говорили: лучший, удобный, невидимый, ни одного замечания за смену. Ни разу — что на меня есть шанс. Шанс бывает на тех, кто ещё может всё испортить. Значит, она видит во мне что-то живое.

И собирается это потратить.

Глава 7. Гость

Носитель обязан сообщать о любом предложении частной перевозки.

В течение двадцати четырёх часов, письменно, с указанием суммы. Лицензионное соглашение, пункт девять.

Нам объясняли, что предложения будут. Что приходят они всегда одинаково: сначала вежливо, потом с цифрой, потом с адресом человека, которого ты любишь.

Инструктор на курсе сказал: до третьего этапа доходит редко. Почти все соглашаются на втором.

Я тогда подумал, что у меня нет никого, чей адрес можно назвать.

Восемь лет это было правдой.

От Айны я поехал на смену.

Два заказа. Первый штатный: женщина сорока лет, развод, вес четыре и один, утрата. Расписалась, не читая, спросила только, останется ли шрам. Второй — мужчина, старше меня, отдавал что-то на девять и шесть. По регламенту я не имею права спрашивать, что именно, и не спрашиваю.

Он спросил сам.

— Это больно? — сказал он, когда я разложил кейс.

— Нет.

— А потом?

— Потом тоже нет.

— Тогда почему у вас такое лицо?

Я не стал отвечать. Экстрактор коснулся кожи под ключицей, он закрыл глаза, и через сорок секунд всё было готово. Он сел, потрогал розовую полосу и сказал, что ему хорошо. Все так говорят.

Дождь начался в четвёртом часу и к вечеру не кончился.

Я закрыл смену, сдал кейс и весь путь домой думал не о нём и не о ней, а о плоском сером приборе, который остался лежать на чужом столе, чуть косо, между кружкой и краем.

Свет в подъезде горел.

Он включается от датчика и держится сорок секунд. К моему этажу обычно успевает погаснуть, и последний пролёт я иду в темноте, по памяти, потому что знаю, где выщерблена третья ступенька.

Я поднялся на четвёртый, и на площадке было светло.

Дверь квартиры напротив была приоткрыта.

Там живёт Дора. Семьдесят с чем-то, одна, кошка, палка. Мы здороваемся восемь лет, и за восемь лет она задала мне ровно один вопрос — про сроки замены труб.

Дверь никогда не бывает открыта.

Я постоял секунд десять.

Потом толкнул её.

Она сидела в кресле у окна.

Живая. В халате, в очках, с пультом на подлокотнике. Телевизор был выключен. Кошка лежала у неё на коленях, и Дора гладила её ровными медленными движениями, от загривка вниз.

Второй человек сидел на стуле у стола.

Лицо я не узнал. Обычное лицо, седой, лет пятидесяти, светлая рубашка без пиджака — такое встречаешь в очереди и через минуту забываешь.

Я узнал посадку.

Руки лежали на столе свободно, ладонями вниз, не держали ничего и ни за что не собирались взяться. Ни колец, ни часов, ни белой полосы от часов. Утром я видел эту постановку кистей на фотографии, снятой издалека, у входа в галерею.

Перед ним стояла чашка.

— Проходите, — сказал он. — Мы вас ждали.

— Дора, вы в порядке?

— Да, Эмиль, — сказала она. — Мы чай пьём. Это твой начальник?

Она смотрела на меня поверх очков, спокойно и чуть смущённо, как смотрят пожилые люди, когда в доме гость, а угостить нечем.

— Нет, — сказал я.