Оксана Волкова – Вина весит девять 11:15 (страница 20)

— А пятеро?

— Двое умерли в первый год. Их списали как отказ оборудования. Оборудования тогда, считай, не было.

— Трое?

— Трое работают. В индустрии.

— Носителями?

— Одна из троих — да.

— Кто?

— Не скажу.

— Почему?

— Потому что она сама не знает. У неё это вынуто. Она думает, что пришла в профессию по объявлению.

Айна провела ладонью по столу, будто смахивала крошки. Крошек не было.

— Так и делают, — сказала она. — Не прячут человека. Прячут от человека его самого. Он ходит на работу, платит за квартиру и ни о чём не догадывается, потому что догадываться нечем.

— Это можно проверить.

— Можно, — сказала она и посмотрела на прибор, лежащий между нами. — Вот этим.

— И почему она не проверила?

— А зачем ей? Ты восемь лет живёшь с флаконом под корягой. У тебя сканер есть?

Я не ответил.

— Вот и она не проверяла.

— Уборщица, — сказал я.

Айна посмотрела на меня, и ей впервые за весь разговор понадобилась пауза не для того, чтобы решить, говорить или нет.

— Считай, — сказала она. — Первое мне сделали в десять. Девятнадцать лет назад. В подвале сидели дети примерно моего возраста, младшему было восемь. Твоей уборщице сколько?

— Девятнадцать.

— Значит, тогда её ещё не было на свете.

— Тогда откуда она…

— Не знаю, — сказала Айна. — И это единственное место за сегодня, где я говорю тебе «не знаю» честно. Всё остальное я знаю и просто рассказываю не всё.

Айна достала телефон, нашла что-то и положила экраном вверх. Опять не в руки: положила и подвинула пальцем.

Мужчина боком, у входа в галерею. Светлая рубашка без пиджака, седой, лет пятидесяти. Снято издалека и снизу, край кадра смазан. Лицо обыкновенное — такое встречаешь в очереди и через минуту забываешь.

— Запоминай не лицо, — сказала она. — Лицо ты потеряешь. Смотри, как он стоит.

Он стоял ровно. Руки опущены вдоль тела, кисти расслаблены. Не в карманах, не сцеплены, ничего не держат и ни за что не взялись. Так стоят люди, которым нечего делать с руками, потому что им ничего не нужно.

Я видел много рук. Такие — второй раз в жизни. Первый был у клиентки в квартире сорок семь, за секунду до того, как она выхватила кристалл.

Айна смахнула фотографию.

Появилась вторая.

Старая, отсканированная, с загнутым уголком.

Девочка лет десяти у стены. Тёмные волосы, две косички, ровный пробор. Клетчатое платье.

Я долго не мог понять, что с этим лицом не так, и наконец понял.

Оно было в порядке. Всё было в порядке: правильные черты, чистая кожа, выглаженный воротничок. Косички заплетены туго и красиво — кто-то сидел сзади и старался, чтобы вышло ровно. Платье выстирано. Всё вокруг говорило, что о девочке заботятся, что её собирали в то утро внимательные руки.

И посреди этой заботы — глаза.

Глаза были на месте, светлые, широко открытые, и в них не было ничего. Не пустой взгляд человека, который задумался. Не усталость. Там не было того, что делает лицо лицом. Так смотрит фотография в документе.

Такое я видел один раз. Позавчера, на полу в квартире сорок семь, через минуту после того, как кристалл вошёл обратно.

Разница была в косичках.

Ту женщину никто не причёсывал. А эту девочку каждое утро одевали, заплетали, выглаживали ей воротник и вели за руку — и продолжали делать это после. Восемь лет я вожу по городу то, что из людей вынимают. Я ни разу не видел, что остаётся, если вынутого человека потом расчёсывают на пробор.

— Это вы?

— Это я. Через месяц после четвёртого.

Она забрала телефон и убрала в карман, не глядя на экран.

— Их обычно не фотографируют, — сказала она. — Это осталось случайно.

— Почему вы не пошли в Бюро?

— Ходила.

— И?

— Мне дали должность.

Она усмехнулась — коротко, без веселья. Первый раз за неделю.

— Пришла с заявлением в двадцать четыре года. Меня выслушали, всё записали. Через две недели предложили место инспектора с допуском к спискам. Оклад, служебное жильё, никаких вопросов о происхождении.

— Взятка.

— Умнее. Взятку можно вернуть. А допуском ты пять лет как пользуешься, он тебе нужен, и никуда ты уже не пойдёшь: без должности ты слепая, с должностью ты часть.

Она посмотрела на свои руки.

— Вчера я сняла твою уборщицу из списка. Использовала допуск. Понимаешь, как устроено? Каждый раз, когда я делаю что-то хорошее, я делаю это их инструментом. И становлюсь чуть больше их.

— Чего вы хотите от меня?

— Ты последний, кто ходит в четвёртый сектор один.

— И?

— И у тебя лучшая статистика в городе, и ты никому не интересен, и за восемь лет ты ни разу ничего не спросил.

— Это не ответ.

— Это ответ. Мне нужен человек, которого пустят туда, куда не пустят меня, и который не станет разбираться зачем.

— А потом?

— А потом я заберу у него то, что он вживил. Всё.

— Двенадцать.

— Двенадцать.