Оксана Волкова – Вина весит девять 11:15 (страница 19)

— Мать оттуда не вышла.

Рябь шла ровная и частая.

— Феликсу было двадцать четыре. Он вынес меня и не вернулся за ней. Говорит, что не смог: дверь, перекрытие, дым. Версию я знаю наизусть, я слышала её раз двести. В ней всегда одно и то же количество шагов до кухни. Семь.

— Вы ему не верите?

— Я не знаю. Мне было три года. Своих воспоминаний об этом у меня нет. Есть только его.

Она подняла глаза.

— Это, кстати, точное описание всей моей жизни.

— В десять лет он отдал меня на процедуру.

— Какую?

— Тогда это не называлось процедурой. Тогда это называлось «посмотреть, что получится». Индустрии не было. Были двое учёных, подвал и шестеро детей.

— Шестеро.

— Шестеро. Первое извлечение мне сделали в десять лет и четыре месяца. Вынули память о матери. Не боль о матери — саму память. Отделять одно от другого тогда не умели, брали куском.

— Зачем?

— Он объяснял так: ребёнок, который не помнит, вырастет здоровым. Это звучало логично. Это до сих пор звучит логично, и вот это самое неприятное.

Я молчал.

— Через восемь месяцев второе. Дальше чаще. Всего тридцать два раза за девятнадцать лет. Последнее — полгода назад, в двадцать девять.

— Полгода?

— Да.

— Вас водили?

— Первые двенадцать раз водили.

Она сцепила пальцы и убрала руки под стол. За неделю я впервые не видел её кистей.

— Следующие двадцать я приходила сама.

— Зачем?

— Потому что без этого не спится.

Она сказала это тем же голосом, каким говорила про чайник.

— Каждый раз, когда я узнавала то, чего мне знать не полагалось — про подвал, про детей, про то, где он берёт материал, — я приходила и просила снять. И потом недели две спала как человек. Потом возвращалось. Не память. Ощущение, что чего-то нет. И я снова начинала искать, снова находила и снова приходила.

— Тридцать два раза.

— Тридцать два. Это не он меня сломал, Лео. Это я к нему ходила. Он ни разу не отказал.

Ждать продолжения было бессмысленно. Она сказала ровно столько, сколько собиралась, и остановилась.

Она встала и выдвинула верхний ящик стола.

Достала прибор — плоский, с ладонь, серый корпус, одна кнопка сбоку и решётка на торце. Сканер. Не бюровский, старой серии, у нас такими не пользуются лет пять.

Положила на стол и подвинула ко мне пальцем. В руки не дала.

— Что это?

— То, чем проверяют человека на носительство.

— Меня?

— Кого хочешь.

Прибор лежал между кружкой и краем стола, чуть косо. Я на него посмотрел. И всё.

— Не сейчас, — сказала Айна и убрала руку. — Я и не рассчитывала, что сейчас. Пусть лежит. Ты знаешь, где он.

Обратно в ящик она его не положила.

— Слушай, что он делает. Повторять не буду.

— Слушаю.

— Официально Феликс коллекционер. Частное хранилище, лицензия на культурное собрание, всё чисто. Покупает кристаллы у частных лиц — это законно, если извлечено с согласия и оформлено.

— И?

— И он их не хранит. Он их вживляет.

— Кому?

— Себе.

Я поставил кружку.

— Больше двух в одном человеке не держится. Третий выталкивает первые. Методичка, страница шестьдесят.

— В методичке написано про обычного человека.

— А он?

— А он ходит с двенадцатью. Я считала. В последний раз, когда видела его вблизи, было двенадцать.

Кристалл нельзя разбить.

Это первое, что проверяет каждый новичок, и никто потом не признаётся. Берёшь списанный образец, кладёшь на бетон, бьёшь молотком. Молоток отскакивает. Их не берёт удар, не берёт огонь, не берёт кислота. Единственный способ уничтожить кристалл — вживить его в живого человека и дождаться, пока человек умрёт. Тогда камень сплавляется с тканью и перестаёт быть.

Один кристалл — одна жизнь. Другой цены нет.

Я узнал это на втором месяце работы и восемь лет держал за техническую справку.

Это не техническая справка. Это единственная вещь на свете, которую нельзя уничтожить, не убив человека. Всё остальное вокруг можно сжечь, растворить, раздавить, забыть. Чужую боль, вынутую и уложенную в камень, — нельзя. Она переживёт того, у кого её взяли, переживёт того, кто её вёз, переживёт хранилище и город. Мы возим по улицам самую прочную вещь в мире и оформляем её как груз первой категории за четыре тысячи двести.

— Он считает, что это работает и в обратную сторону, — сказала Айна. — Камень умирает только вместе с носителем. Значит, если носитель наберёт в себя достаточно того, что умереть не может, он тоже перестанет.

— Это бред.

— Может быть.

Она отошла к подоконнику и посмотрела вниз, во двор. Смотрела секунд пять, не дольше.

— Ему пятьдесят, — сказала она, не оборачиваясь. — Выглядит на тридцать пять. Я не говорю, что это доказательство. Я говорю, что вижу это двадцать шесть лет.

За стеной у соседей засмеялись. Телевизор.

— Есть проблема, — сказала она. — Обычный человек чужое не носит, организм выталкивает. Феликс может, потому что готовил себя тридцать лет. И потому что первые попытки делал не на себе.

— На ком?

— В подвале было шестеро детей. Что стало с одной, я знаю. Со мной.