Оксана Волкова – Вина весит девять 11:15 (страница 18)

Рыбы стояли в середине аквариума. Я не стал включать свет.

На лестничной клетке, этажом ниже, кто-то курил. Я слышал это через дверь: щелчок зажигалки, потом долгая тишина, потом ещё щелчок. Человек не докурил и прикурил заново.

В нашем подъезде не курят. Здесь три квартиры на этаж, все с маленькими детьми, и за это скандалят так, что проще выйти на улицу.

Я не стал смотреть в глазок.

Сел на пол, спиной к тумбе, и просидел так, наверное, час.

За восемь лет я ни разу ничего не выбирал. Заказ приходит, ты едешь. Смена кончается, ты сдаёшь кейс. Выбор — это когда ты можешь ошибиться и потом с этим жить, а у меня не было ни того, ни другого.

Сегодня я выбрал.

И теперь надо было признать, из-за чего именно.

Не из-за девятнадцатилетней уборщицы, которую я видел дважды. Не из-за списка. Не из-за принципа.

Из-за того, что, если я приеду завтра ради неё, я узнаю, чего я стою, когда человек зависит от меня.

Я двадцать восемь лет не отвечаю на этот вопрос.

Один раз ответ уже был. Я стоял и смотрел.

Я не помню, на что смотрел. Мне восемь лет, вода, и дальше провал. Но тело помнит вместо меня: каждый раз, когда человек начинает от меня зависеть, у меня немеют кисти и я перестаю смотреть в лицо. Так тело ведёт себя только в одном случае — когда оно уже раз ошиблось и не хочет ошибиться снова.

Значит, я тогда сделал что-то, за что кисти немеют двадцать восемь лет.

Пусть лучше во мне будет пусто.

Пустой — это неприятно, но это не приговор. А трус — это уже про меня, и это навсегда.

Я знаю, где вода.

Я просто не хочу видеть, что я делаю, когда она поднимается.

Глава 6. Брат

Дверь открылась, когда я был на четвёртой ступеньке снизу.

Не после звонка. До.

Лифт в доме есть, но он гудит, и по гулу в шахте слышно, на каком этаже он встал. Я шёл пешком. Айна открыла на звук шагов и стояла в проёме, пока я доходил.

— Одиннадцать ноль четыре, — сказала она.

— Пробки.

— Пешком быстрее.

Она посторонилась.

Адрес привёл меня в жилой дом.

Обычная девятиэтажка на южной стороне: домофон с оторванной трубкой, коляска под лестницей, пахнет чужим супом. Пятый этаж, квартира тридцать один. Полдороги я ждал, что будет склад, ангар за путями, подвал с отдельным входом. Оказалась квартира.

По дороге я дважды проверился, как она велела. На перекрёстке зашёл в магазин и вышел через вторую дверь. У сквера остановился завязать шнурок, которого не надо было завязывать.

Никого.

Это было хуже, чем если бы кто-то был. Когда человека видишь, он один. Когда не видишь, их может быть сколько угодно.

Внутри было пусто.

Стол, два стула, кровать без спинки, на подоконнике электрический чайник. Ни книг, ни посуды в раковине, ни занавесок. В прихожей одна пара обуви — та, в которой она ходит. Дверца шкафа была приоткрыта, и там висела сумка. Одна. Собранная, с застёгнутыми молниями.

Так выглядит жильё человека, который может уехать за четыре минуты.

— Ты здесь живёшь?

— Иногда.

— А остальное время?

— В других местах.

Она щёлкнула чайником. Достала две кружки, одинаковые, дешёвые, из тех, что продают наборами по шесть.

— Строку я сняла вчера, в двадцать три сорок, — сказала она. — Утром проверила: не восстановили.

— Спасибо.

— Не благодари. Через месяц внесут снова, и не факт, что я это увижу.

— А она знает?

— Нет. И не должна. Человек, который знает, что его сняли из списка, начинает вести себя как человек, которого сняли из списка. Это видно за квартал.

Мы сели.

Она залила кипяток, бросила по пакетику, и мы ждали, пока заварится. Полторы минуты никто ничего не говорил. За стеной у соседей работал телевизор, слов было не разобрать.

Самая обыкновенная минута за всю неделю.

— Ты хотел знать, что я собиралась показать, — сказала Айна.

— Хотел.

— Я передумала.

— Почему?

Она вынула пакетик, отжала ложкой, положила на блюдце.

— Потому что вчера ты отказался ехать ради уборщицы. Правильно отказался. Если я тебя туда привезу, ты решишь, что это часть сделки, и всё, что увидишь, запишешь мне в давление.

— А вместо?

— Расскажу сама. Тогда у тебя будет только моё слово, и ты сам решишь, сколько оно стоит.

— А если я решу, что нисколько?

— Значит, нисколько, — сказала она. — Я тебя не уговариваю. Я тебе сообщаю.

Она обхватила кружку двумя ладонями.

Айна держит руки на виду и неподвижно. За неделю я видел два исключения: пальцы, сжатые до белого, в коридоре Бюро, и воротник, который она поправила дважды подряд.

Сейчас она держала кружку, и по чаю шла мелкая частая рябь.

— Его зовут Феликс, — сказала она.

— Ему пятьдесят. Мне двадцать девять. Разница двадцать один год: я поздняя, незапланированная, мать рожала в сорок три.

Короткими блоками, как читают показания.

— Дом сгорел, когда мне было три. Пожара я не помню. Я знаю о нём, потому что мне рассказали. Рассказал он.

— А мать?