Оксана Волкова – Вина весит девять 11:15 (страница 17)

— А по остальным?

— Это и есть все.

Дождь шёл ровно. Лужа под ногами дрожала мелко и часто.

— Я могу снять её из списка, — сказала Айна. — У меня есть доступ. Одна строка, полторы минуты.

— Сделайте.

— Сделаю. — Она повернулась ко мне. — Завтра в одиннадцать по адресу, который я присылала. Ты приезжаешь, смотришь и делаешь то, что я скажу. Один раз.

— Что именно?

— Скажу на месте.

— Нет.

— Это не торг.

— Это торг, — сказал я. — Вы просто уже назначили цену.

Она молчала секунд десять.

Потом сказала:

— Она к тебе прикасалась?

Я не ответил.

— Она к тебе прикасалась, — повторила Айна. Не вопросом. — Поэтому ты пришёл сюда второй раз за два дня. Не за инструментом. Не по работе.

— Какая разница.

— Никакой, — сказала она. — Просто отмечаю.

Она отвернулась к городу.

— Я держала руку над водой двадцать секунд, — сказала она. — Двадцать. Я считала. Ты выдержал восемнадцать и схватил меня.

Пауза.

— Ей хватило полутора.

— Это не соревнование.

— Я знаю, что это не соревнование.

Она сказала это резче, чем всё, что говорила до этого. И сразу, будто услышав себя со стороны, поправила воротник. Дважды, хотя он лежал ровно.

— Мне тридцать два раза стирали память, — сказала она, глядя вниз, на квадраты домов. — Я не помню, как выглядела моя мать. Я не помню, был ли у меня в детстве кто-то, кто просто взял бы меня за руку. Возможно, был. Возможно, я его стёрла вместе со всем остальным.

Ветер шёл ровно.

— Так что нет. Я не ревную. Мне нечем.

Я подошёл к луже.

Не знаю зачем. Может быть, чтобы не стоять рядом с ней.

Вода была тёмная и почти неподвижная, дождь шёл слишком мелкий, чтобы её рябить. Свет от прожектора на соседнем здании падал сбоку.

Я посмотрел вниз.

Отражение стояло ровно, чётко, только слегка размытое по краям.

Оно улыбалось.

Не усмехалось. Улыбалось спокойно и полно, как улыбается человек, которому только что сказали хорошую новость.

Я стоял с лицом, на котором не было ничего.

Я поднял руку и потрогал свой рот.

Отражение не подняло руки.

Оно улыбнулось шире.

Губы у него разошлись так, как мои губы не расходятся. Я знаю предел собственной мимики, я вижу его каждое утро в зеркале, когда проверяю, не порезался ли. Лицо в воде улыбалось за этим пределом — свободно, легко, как улыбается человек, которому хорошо.

У меня не бывало такого лица никогда. Ни разу за тридцать шесть лет.

И вот оно смотрело на меня снизу, из тёмной воды, и радовалось чему-то, чего я не знал.

Потом дождь усилился, поверхность пошла кругами, и всё стало обычным.

— Ты идёшь? — сказала Айна за спиной.

— Иду.

Я догнал её у лестницы.

— Я не приеду завтра, — сказал я.

Она остановилась.

— Тогда она останется в списке.

— Я знаю.

— Ты понимаешь, что через два дня…

— Понимаю.

— Тогда объясни.

Дождь шёл по её лицу, и она не вытирала.

— Вы снимете её из списка в любом случае, — сказал я. — Не ради неё. Ради того, чтобы я знал, что вы можете. А я приеду завтра или послезавтра, потому что мне некуда деваться, и вы это знаете лучше меня. Но приеду сам. Не за неё. Иначе это будет уже не сделка, а поводок.

Айна долго на меня смотрела.

— Ты понял это только что? — спросила она.

— Только что.

— Плохо, — сказала она. — Это надо было понимать восемь лет назад.

Она пошла вниз.

На середине лестницы обернулась.

— Я сниму её из списка сегодня. И, Лео. Не приходи сюда третий раз.

— Почему?

— Потому что за тобой ходят те же двое.

Я вернулся домой в двенадцатом часу.