Оксана Волкова – Вина весит девять 11:15 (страница 15)

Рука не пошла.

Между сканером и флаконом стояло тридцать сантиметров и восемь лет, за которые я ни разу не захотел узнать. Пока цифры нет, это просто мутное стёклышко под корягой, которое можно не считать кристаллом. Появится цифра — станет вес. А у веса есть категории, и я слишком хорошо знаю, что означает каждая.

Ниже четырёх — мелочь, такое возят стажёры.

Четыре-пять — утрата.

Девять — вина за чужую смерть.

Я просидел так, пока экран не погас от бездействия.

Потом положил сканер обратно в ящик, а флакон вернул под корягу и досыпал сверху грунта.

Руки к тому времени уже не дрожали.

Она была права насчёт одного: я действительно думал, что молчать и не лгать — это одно и то же.

Восемь лет я держал в квартире вещь, которую боится собака, кормил рыб через день и считал себя пустым.

Она войдёт сюда снова. Я это понимаю. Но в следующий раз ей не понадобятся ни собака, ни ордер, ни закатанный рукав.

Она уже вошла.

Через экран, который лежит у меня экраном вниз и который я всё равно переверну.

Глава 5. Выбор

В методичке нет правила о том, чтобы никого не заводить.

Оно не нужно. За него работает статистика.

Нам её показывают на вводном курсе, третий день, после обеда, когда все уже расслабились. Слайд с двумя цифрами. Через пять лет работы восемьдесят два процента носителей живут одни. Через восемь — девяносто один.

Инструктор тогда сказал: это не потому, что нас бросают.

Это потому, что мы перестаём звонить.

Я записал обе цифры в блокнот. Мне было двадцать восемь, я сидел в предпоследнем ряду и думал, что со мной будет иначе.

Мне тридцать шесть. Я живу один. Из тех, кто сидел со мной в том зале, я не помню ни одного лица.

Иногда я думаю, что инструктор ошибся в одном слове. Он сказал: мы перестаём звонить. На самом деле мы перестаём носить в себе людей. Работа устроена так, что весь день ты берёшь чужое и везёшь его в точку Б, где оно ложится на полку, и постепенно ты и сам начинаешь всё раскладывать по полкам — соседа, продавца, женщину, с которой мог бы, — потому что держать в себе живого человека тяжелее, чем довезти кристалл.

Кристалл хотя бы можно сдать до двадцати двух ноль-ноль.

Человека сдать некуда.

Я приехал в хранилище к восьми, хотя сдавать было нечего.

Смену я закрыл в четыре. Два адреса, оба ровные, оба без разговоров.

Первый — мужчина шестидесяти лет, кристалл на четыре и один, категория «утрата». Он молчал всю процедуру, а когда я закрыл контейнер, спросил, можно ли посмотреть. Показывать не запрещено. Я развернул контейнер окошком к нему, он смотрел секунд двадцать, потом кивнул и сказал: «Маленький какой».

Все так говорят. Люди почему-то уверены, что их должно быть много.

Второй — молодая женщина, три и шесть. Она попросила не выходить сразу, посидеть минут пять, потому что боялась остаться одна в квартире. Регламент это допускает: до десяти минут, оплачивается отдельно, графа «сопровождение». Я сидел на кухне и смотрел, как она пьёт воду.

Она не плакала. Люди после процедуры почти никогда не плачут, и это самое неприятное, что в ней есть.

К вечеру начался дождь и не переставал.

Приёмщик был тот же. Он посмотрел на меня, потом на мои пустые руки.

— Ты чего?

— Забыл кое-что.

— Что забыл?

— Не помню.

Он хмыкнул и вернулся к телефону.

Я постоял.

— Слушай, — сказал я. — У вас девушка убирает. Молодая, с вязанием.

Он поднял голову. Медленно.

— А тебе зачем?

— Спросить хочу.

— Не надо, — сказал приёмщик.

— Почему?

Он положил телефон экраном вниз. Первый раз за два дня я видел, чтобы он это сделал.

— Потому что её тут официально нет, — сказал он. — В штате нет, в графике нет, пропуска нет. Приходит, убирает, уходит. Платят из чёрной кассы, налом, раз в неделю. Одиннадцать месяцев так.

— Кто платит?

— Не я.

— А кто?

— Слушай. — Он наклонился вперёд. — Мне до пенсии четыре года. Я не спрашиваю, кто её сюда поставил и почему её не гонят. Я не спрашиваю, почему в четвёртый сектор её не пускают, хотя убирать там надо больше всего. И тебе не советую.

— Она сегодня здесь?

Он посмотрел на меня долгих три секунды.

— В подвале, — сказал он. — Второй уровень, где старые ячейки.

Она сидела на нижней ступеньке лестницы.

Ведро стояло рядом, швабра в ведре, вода грязная и давно остывшая. Шарф лежал у неё на коленях, и она не вязала.

Просто держала.

Спицы торчали из полотна, воткнутые, как втыкают посреди ряда и забывают.

— Зоя.

Она повернула голову на голос, но не подняла глаз.

— Вы вернулись.

— Вернулся.

— Не надо было.

Я сел на ступеньку выше. Бетон был холодный.

— Почему вы не вяжете?

Она посмотрела на свои руки.