Оксана Волкова – Вина весит девять 11:15 (страница 13)

Прошла вдоль дивана. Обнюхала стык плинтуса. Поднялась на задние лапы, поставила передние на подоконник, опустилась.

Потом развернулась и пошла к аквариуму.

Я не двинулся.

Спаниель подошёл к тумбе и остановился в полуметре. Поднял морду. Опустил. Снова поднял.

И заскулил.

Тонко, коротко, один раз — и отступил на шаг назад.

Кинолог поднял голову.

— Что там?

— Ничего, — сказал я. — Рыбы.

Собака отступила ещё на шаг. Она не рычала и не лаяла. Она пятилась от тумбы задом, не сводя с неё глаз, и хвост у неё был опущен.

Кинолог подошёл, наклонился, посмотрел на аквариум, потом на пса.

— Первый раз такое, — сказал он.

— Что именно?

— Он не отказывается. Он боится.

Я знал разницу, хотя видел собак на работе редко.

Пёс, наткнувшийся на кристалл, садится и смотрит. Это команда, за неё дают корм, для него это удача. Он не пятится.

Пятится животное от того, что больше него и живое.

Спаниель вёл себя так, будто за стеклом была не вода с рыбой, а что-то, что смотрело на него в ответ. Он поджал хвост и не сводил глаз с тумбы, и по тому, как переступал лапами, было видно: он хочет отсюда уйти и не может, потому что на службе.

Айна отделилась от косяка.

Она подошла к аквариуму, не торопясь, и остановилась перед стеклом.

Четыре рыбы висели в воде и смотрели на неё. Все четыре развернулись мордами к стеклу одновременно, как поворачивается косяк.

— Красивые, — сказала она.

— Пираньи.

— Я вижу.

Она наклонилась ближе. Лампа над аквариумом отражалась в стекле, и в этом отражении я видел её лицо целиком — сверху вниз, как в витрине.

— Сканер воду не берёт, — сказала она негромко, не оборачиваясь. — Слой больше десяти сантиметров — и всё, глухо. Это известная дыра, о ней писали в семнадцатом. Её не закрыли, потому что дорого.

— Интересно.

— Очень.

Она поставила планшет на тумбу.

И начала закатывать рукав кителя.

Я сделал шаг вперёд раньше, чем решил его сделать.

— Не надо.

— Почему?

— Они кусаются.

— Все кусаются.

Рукав был закатан до локтя. Рука тонкая, бледная, с одной родинкой у запястья. Она подняла её над водой.

Пираньи ушли вниз. Все четыре, разом, к самому грунту, к коряге — и встали там, развернувшись вверх.

Так они делают перед кормлением.

— Уберите руку, — сказал я.

— Скажите, что там лежит.

— Там грунт и коряга.

— Скажите правду, и я уберу.

Её пальцы коснулись воды.

Я перехватил её запястье.

Вода вскипела.

Это заняло, наверное, полсекунды. Одна крупная пошла вверх по прямой, за ней остальные, и там, где секунду назад были её пальцы, схлопнулось четыре пасти подряд — щёлк, щёлк, щёлк, щёлк, — сухо и очень громко, громче, чем можно ожидать от рыбы.

Брызги попали мне на лицо.

Одна рыба ударилась мордой о поверхность и ушла обратно.

Я держал её руку в двадцати сантиметрах над водой. Держал крепко, и она не вырывалась.

В комнате стало очень тихо. Кинолог держал пса за ошейник. Один из формы стоял с открытым ящиком в руках и не двигался.

Айна смотрела на воду.

Потом медленно повернула голову и посмотрела на моё запястье. На своё. На то, как мои пальцы лежат на её коже.

— Носители не трогают, — сказала она. — Ни до, ни после.

— Вы не клиент.

— Верно.

Я разжал пальцы.

Она опустила руку и спокойно, не спеша, раскатала рукав обратно. Застегнула манжету. Одна пуговица, вторая.

Пальцы не дрожали.

Ни один.

Я стоял в полуметре и смотрел на эти пальцы, и вот что было неправильно. Человек, у которого над водой только что схлопнулись четыре пасти, застёгивает манжету не так. У него не попадает пуговица в петлю с первого раза. Он делает лишнее движение, поправляет что-нибудь, откашливается.

Она застегнула обе пуговицы с первого раза.

— У вас на руке останется, — сказала она.

— Что останется?

— След. Вы держали сильно.

Она подняла запястье и показала. На бледной коже проступали четыре тёмные полосы — там, где были мои пальцы.