Оксана Волкова – Ноль 00:00 (страница 22)
Я сидела над своим прочерком и понимала, что впервые за восемь лет веду опись, у которой нет второй инстанции. Всё, что я установлю, останется установленным мной и проверенным мной, и подтвердить или опровергнуть меня некому.
Так работает не архивист. Так работает свидетель, у которого нет других свидетелей.
* * *
Ночь я просидела за столом.
Не караулила — работала: переписывала признаки, сверяла номера с записями восемнадцатимесячной давности, восстанавливала по памяти порядок, в котором тогда брала конверты с полок.
Дважды за ночь я вставала и проверяла дверь. Оба раза щеколда была на месте, ключ изнутри, и оба раза я поймала себя на том, что не помню, как дошла до прихожей.
Под утро я поставила проверку.
Девять конвертов оставила на столе, по разметке, как лежали. Входную дверь заперла, ключ вынула из скважины и взяла с собой — не оставила изнутри, как оставляю всегда, а взяла, чтобы, если рука пойдёт сама, ей пришлось бы сперва разбудить голову.
Выходя из комнаты, я насыпала поперёк порога полосу муки. Шириной в ладонь, ровным слоем, от косяка до косяка.
Мука — средство грубое, ему место в дурных книгах, а не в описи. Я всё равно её насыпала, потому что ничего лучше в доме не нашлось, а не сделать было нельзя.
Легла, не раздеваясь, с ключом в кулаке, и спала полтора часа.
Когда я встала, на столе лежало десять конвертов.
* * *
Полоса муки на полу была нетронута.
Ровная, с тем мелким гребнем по краю, какой остаётся от сыпания и садится сам. По ней не проходили ни в комнату, ни из комнаты. Ключ лежал под подушкой, где я его оставила, тёплый от постели.
Десятый лежал в своём прямоугольнике.
Точно в нём, обрезом по линии, номером вверх. Ни на волос мимо. Так кладут, когда видят разметку и кладут по ней.
Я не притронулась к нему полчаса.
Потом взяла и осмотрела по тем же четырём признакам: номер мой, надрез влево, полоса на клапане, бумага той зимы. Он.
Я вынула лист.
Он был сложен втрое.
Сгибы шли не по старому.
Новый сгиб виден сразу: волокно на нём ещё белое, ломается сухо, и лист не ложится в него сам — его надо придерживать. Старые сгибы никуда не делись, они шли рядом, в двух-трёх волосках, и лист теперь имел двойную складку, как имеет всякая бумага, которую развернули и сложили заново не тем, кто складывал первым.
Внизу справа стоял овал — примятый, потемневший, от тепла и влаги руки.
Овал лежал поверх старого сгиба и под новым.
Это значит одно: лист развернули, держали, читая, за нижний правый угол, и потом сложили обратно — и всё это между старым сгибом и новым, то есть после отправки и до сегодняшнего утра.
Я положила лист на клеёнку, лицом вниз, не перевернув.
* * *
Ключ был у меня в кулаке.
Я разжала руку и посмотрела на него, и на ладони стоял отпечаток — глубокий, красный, с ясным краем, какой остаётся, если держать железо в кулаке несколько часов и не разжимать.
Значит, я не разжимала.
Значит, руки мои всю ночь были заняты ключом, и это единственное за сутки, что говорило в мою пользу.
Я подержала эту мысль ровно столько, сколько она стоила.
Отпечаток говорит, что кулак был сжат, когда я проснулась. Он не говорит, был ли он сжат всё это время. Железо, взятое в руку заново и подержанное четверть часа, оставляет тот же след, и отличить одно от другого нельзя ничем.
Я записала это. Против себя записывать труднее всего, и потому это записывают первым.
* * *
Дальше я сделала то, чего от себя не ожидала.
Я взяла блокнот и на чистой странице выписала всё, что установлено, в два столбца.
В левый: конверты те же; номера мои; надрезы мои; строка в журнале моей рукой; влажный след не мой по всем известным мне признакам, кроме одного — некому больше; десятый исчезал и вернулся, лёг по разметке; лист десятого читан после отправки.
В правый, где полагается писать то, что требует проверки, я вписала одну строку и на ней остановилась.
Строка стояла, и под ней было пусто, и я смотрела на это пустое место и понимала, что проверять здесь нечего: круг замкнут. В доме, где заперта дверь и цел замок, читает тот, кто в доме.
Я не написала «я». Я написала бы, если бы это было установлено. Установлено это не было — установлено было только то, что больше некому, а «некому больше» и «она» — разные графы, и путать их нельзя, иначе рассыплется всё дело.
Так я себе объяснила.
Объяснение было безупречное, и я держалась за него весь день, и оно продержалось до вечера.
* * *
Вечером я собрала все десять и убрала в коробку, и коробку поставила на полку, и перевязала своим узлом.
Прежде чем завязать, я сосчитала ещё раз, в коробке, вслух, откладывая по одному на ладонь.
Десять.
Я завязала и не стала проверять.
Проверять было незачем: всё, что можно установить пересчётом, я за этот день установила, и установила дважды разное. Дважды разное — это не сведения. Это то, что в наших бланках называют «расхождение, не устранимое имеющимися средствами», и с такой пометой дело либо передают, либо закрывают.
Передавать было некому.
* * *
Потом села и посмотрела на разметку, оставшуюся на клеёнке.
Десять прямоугольников. Все пустые теперь, и по ним не скажешь, в каком чего не было.
Десятый конверт был уже прочитан.
И я не помнила, что в нём.
Глава 10. Моё имя
К двадцать девятой строке я не подходила восемь дней.
Не потому, что боялась. У меня был порядок: сперва девятнадцать, потом десять, потом зачёркнутые, и своя строка стояла в этом порядке последней, потому что своё в описи всегда идёт последним. Я держалась порядка честно и дошла до конца честно, и восемь дней порядок работал.
На девятый работать было нечем.
Осталась одна строка, и в ней стояло моё имя, написанное рукой ребёнка лет десяти.
* * *
Установить руку без образца нельзя.
Это первое, чему учат, и это же первое, что забывают: сличают не с памятью, а с документом. Образец должен быть трёх свойств. Датирован — иначе неизвестно, когда рука была такой. Независим — то есть попал в дело не от того, чью руку устанавливают. И бесспорен — то есть никто не оспаривает, что его писал именно этот человек.