Оксана Волкова – Ноль 00:00 (страница 23)
Я разложила на столе всё, что у меня есть от детства.
Три школьные тетради. Год на обложке стоит, но проставлен он моей же рукой, и, значит, датировка не независимая.
Библиотечная карточка, где моё имя выведено рукой библиотекаря. Датирована, независима — и написана не мной.
Две открытки без текста.
Всё.
У человека, прожившего двадцать восемь лет, должен быть десяток бесспорных образцов детской руки: прописи с учительской отметкой, поздравительная открытка бабушке, подпись под рисунком в школьной выставке, заявление в кружок. У меня не было ни одного, где бы моя рука и чужая датировка стояли на одном листе.
Я записала это отдельной строкой, потому что отсутствие тоже сведения.
А потом вспомнила про формуляр.
* * *
Детская библиотека была на прежнем месте, в полуподвале, с той же дверью, открывающейся внутрь.
За стойкой сидела старуха. Не та, что записывала меня, — ту я не помнила совсем, но эта была слишком стара для тех лет, а библиотекари не молодеют.
Я показала удостоверение и сказала, что мне нужен мой собственный читательский формуляр.
— Списанные в подвале, — сказала она. — Сорок лет никто не спрашивал.
— Я подожду.
— Ждать долго. — Она посмотрела на меня поверх очков. — Пойдёте со мной, будете держать лампу.
* * *
Формуляры лежали в связках, по годам, перевязанные шпагатом, и шпагат на некоторых связках был съеден мышью.
Она нашла мой год с третьего раза.
Формуляр — это картонный карман с сеткой граф внутри и с номером в верхнем углу. Номер ставится при записи и держится за читателем, пока он ходит.
Мой номер стоял в углу, синим штемпелем.
Двадцать восемь.
Я посмотрела на это число дольше, чем оно того стоило, и знала, что дольше, и всё равно смотрела.
Число ничего не значило. Библиотека записывает подряд, номер выдаётся тому, кто пришёл двадцать восьмым, и в тот год двадцать восьмой пришла я. Между библиотечным порядком и остальным на свете нет никакой связи, и предполагать её — работа не архивиста, а гадалки.
Я записала номер в блокнот и приписала сбоку:
Потом подумала и приписку не зачеркнула, а подчеркнула. Так у меня отмечается то, к чему я вернусь.
* * *
Внутри формуляра, на первой строке, стояло моё имя.
Написанное мной.
У нас так и заведено: библиотекарь заполняет верх карточки, а читатель на первой строке пишет своё имя сам — это заменяет подпись под правилами. Рядом стоит дата записи, поставленная штемпелем, машиной.
Датировано. Независимо. Бесспорно.
Я держала в руках то, чего у меня не было ни в одном ящике: свою детскую руку рядом с чужой машинной датой.
— Нашли? — спросила старуха.
— Нашла.
— Тогда держите лампу ровнее, у меня тут связки на честном слове.
* * *
Дальше шли записи о выдачах, столбиком, по строке на книгу: шифр, дата выдачи, дата возврата, роспись библиотекаря.
Столбик был длинный. Я брала много и держала подолгу.
Последняя строка была не такая, как все.
Шифр стоял. Дата выдачи стояла. В графе возврата — прочерк.
Не пусто. Прочерк, поставленный рукой, коротко, и графа закрыта снизу чертой, чтобы туда нельзя было дописать после.
Я уже видела такую закрытую графу и видела её недавно, в холодном доме, на бланке, где полагалось стоять причине смерти.
— Тут книга не возвращена, — сказала я.
Старуха посмотрела.
— Значит, списали.
— Списывают через полгода, с отметкой об утрате и с суммой.
— Значит, кто-то принёс.
— Тогда стояла бы дата.
Она пожала плечами.
— Мало ли что было до меня, — сказала она. — Тридцать лет назад тут своё делали.
Я записала шифр невозвращённой книги в блокнот и не стала спрашивать, что это за книга. По шифру я найду её сама, в любой день, когда захочу, — и в тот вечер поймала себя на том, что откладываю нарочно.
* * *
Сличала я дома, ночью, при лампе, поставив её низко.
Три листа лежали передо мной в ряд.
Слева — формуляр. Моё имя, детская рука, машинная дата, семнадцать лет.
Посередине — список. Двадцать девятая строка, детская рука, никакой даты.
Справа — чистый лист, на котором я только что написала своё имя сама, сегодняшней рукой, не стараясь, как пишут для себя.
Я шла по признакам, как хожу всегда.
Заглавная посажена выше строки на полторы своей высоты — на формуляре и в списке. На моём сегодняшнем — на свою собственную малость, и малость эта та же самая относительно роста букв.
Интервал между словами шире нормы. Во всех трёх.
Строка сползает вправо и вниз, и сползает не от края, а с середины. Во всех трёх.
Нажим у детской руки ровный, без утоньшения на выходе; у сегодняшней он падает уступом на последней трети — так меняется рука, когда человек научается отпускать перо, и по этой разнице как раз и видно, что между листами прошли годы.
И ошибка.
Одна буква в середине имени, поставленная не та. На формуляре стояла. В списке стояла.
На моём сегодняшнем её нет: её выправляли мне долго и выправили.
Я собрала признаки и посчитала совпадения, как считаю в заключениях. Их вышло достаточно для вывода.