Оксана Волкова – Ноль 00:00 (страница 24)
Потом я сделала то, что делаю, когда результат слишком хорош.
Взяла два чистых листа и вырезала в каждом окно шириной в строку. Наложила так, чтобы видно было только имя и ничего вокруг: ни бумаги, ни соседних записей, ни штемпеля. Перемешала. Отвернулась. Придвинула обратно.
В одном окне стояло имя, написанное семнадцать лет назад. В другом — написанное сегодня ночью.
Я смотрела на них по очереди, потом разом, потом закрывала одно ладонью.
Разницу я нашла. Она была там, где ей и полагалось быть: в нажиме на выходе и в выправленной букве.
А всё, чего человек за собой не замечает, — посадка заглавной, интервал, сползание строки с середины, — стояло в обоих окнах одинаково, и по этим признакам два имени были одно.
Семнадцать лет лежали между ними и не оставили следа ни на одном.
Вывод был один.
Все три написаны одной рукой в разном возрасте.
* * *
Дальше начиналось то, ради чего заключения и пишут.
Установлена рука. Больше ничего не установлено.
Я взяла список и посмотрела на строку не как на имя, а как на реквизит документа.
Подпись — это не почерк. Подпись есть тогда, когда рядом с ней стоит дата, и потому в любом бланке эти две графы стоят рядом и заполняются вместе: без даты подпись ничего не удостоверяет, потому что неизвестно, что именно подписано и было ли к этому времени то, подо что подписываются.
Рядом с двадцать девятой строкой не стояло ничего.
Ни даты. Ни номера. Ни росписи принявшего. Ни ссылки на приложение.
Ни у одной из двадцати девяти строк не стояло ничего.
Это не список подписей. Это столбец образцов почерка.
Двадцать девять человек оставили тут свою руку, и рука их удостоверяет только то, что они держали перо. Что им при этом сказали, что перед ними лежало и было ли перед ними вообще что-нибудь, кроме разграфлённого листа, — из документа не следует и следовать не может.
Я записала это.
Оставалось проверить второе объяснение, и я проверила его, потому что не проверить было нельзя.
Чужую руку подделывают двумя способами. Срисовывают по образцу — тогда на просвет виден замедленный, ровный, без разгона штрих, и в местах поворотов остаются микроостановки, где перо примерялось. Или продавливают через оригинал — тогда под чернилами лежит слепая борозда, и она всегда шире линии.
Я прошла двадцать девятую строку косым светом, потом на просвет, потом с лупой по каждому повороту.
Штрих шёл с разгоном. На выходе из последней буквы перо ушло со страницы, не дожидаясь, пока допишется хвост, — так пишет тот, кто уже думает о следующем деле, и так не пишет ни один срисовывающий.
Слепой борозды не было.
Строку не подделывали. Её писали.
Оставался третий способ, о котором в учебниках пишут вскользь и который не подделка вовсе.
Руку можно вести.
Ребёнку ставят пальцы, кладут свою ладонь поверх и ведут его кистью, и на бумаге остаётся его собственный почерк — подлинный, со всеми его признаками, с его нажимом и его ошибкой, — потому что рука-то его. Отличить ведомую строку от свободной нельзя ничем: я не знаю ни одного признака, ни одного приёма, ни одного заключения, где это было бы сделано.
Значит, проверить нечем.
Потом я дописала строку, которую держала в голове с той минуты, как разложила три листа:
Между этими двумя проверять было нечем. Обе объясняли всё, что установлено, и обе оставляли ровно те же следы.
Третью я тогда не записала, потому что не додумалась до неё, а не потому, что испугалась. Ребёнку лет десяти можно дать перо и сказать: напиши тут своё имя красиво. Он напишет, и рука его будет подлинная, и почерк будет его, и согласия не будет никакого — потому что согласие требует знать, подо что подписываешься, а знать этого он не мог.
Эта мысль пришла позже.
В ту ночь я держалась двух.
* * *
Про старуху надо дописать, потому что она сказала мне одну вещь, а я записала её не сразу.
Когда мы поднялись из подвала и я стояла у стойки, отряхивая рукава от пыли, она спросила:
— А зачем вам-то ваш формуляр?
— Работа, — сказала я.
Она посмотрела на меня так, как смотрят, когда врут неубедительно, и не стала уличать.
— Ходят ко мне иногда, — сказала она. — Спрашивают старые. Думают, там что-то есть.
— И есть?
— Ничего там нет. Список книжек. — Она сложила очки. — Люди приходят не за книжками. Мы скучаем не по людям. Мы скучаем по себе рядом с ними.
Она сказала это буднично, продолжая складывать очки в футляр, и потянулась выключить лампу над стойкой, и я поняла, что фразу эту она говорит не мне первой и, вероятно, не в первый раз за тридцать лет.
Я записала её дословно уже на улице.
* * *
По дороге домой я всё-таки завернула в свой архив.
Не за книгой по шифру — за другим. Мне надо было посмотреть, что стоит в моей собственной учётной карточке: у сотрудника архива она заводится в первый же день и лежит там же, где все прочие.
Карточка нашлась. Верх заполнен: имя, год, должность, дата поступления на службу.
Графа выбытия — пуста.
Графа последняя — пуста.
Обе пустые графы у живого человека — это норма. У живого они и должны быть пусты, и всякий, кто держал в руках личное дело, знает это и не задумывается.
Я держала свою карточку под лампой и думала о том, что неделю назад держала точно такую же, сорокалетней давности, где эти графы были пусты по другой причине.
Отличить одну пустоту от другой по бумаге нельзя.
* * *
Дома, около двух, я поймала себя.
Я сидела над списком и вела карандашом по столбцу сверху вниз, как вела в тот вечер, когда считала оставшихся. Дошла до конца, дошла до своей строки — и не остановилась на ней, а пошла дальше, за край листа, туда, где ничего не написано.
И в этом пустом месте я считала.
Считала я вот что. Хранилищ много, я не знаю сколько. Тех, кто может их закрывать, двадцать семь, из них девятнадцать я нашла, десять не нашла, и одна — я. Значит, если считать по головам, на мне лежит одна двадцать седьмая. Значит, есть число, которое без меня не сходится.
Я вела это, как ведут расчёт по ведомости: спокойно, столбиком, проверяя себя на каждом действии.
Потом я увидела, что делаю.
Я не думала о том, что со мной сделали в десять лет. Я не думала о человеке, который вошёл в чужую дверь за четыре минуты до часа моего рождения. Я не думала об отце, о подвале, о графе, закрытой пустой.
Я прикидывала, на сколько меня хватит.