Оксана Волкова – Ноль 00:00 (страница 17)

Дату я тоже записала.

И только когда записала обе, руки у меня остановились сами, раньше головы, как останавливаются, когда перо доходит до знакомого.

Эту дату я знала.

— Что с вами? — спросил Сай.

— Ничего.

— Хорошо, — сказал он и не стал спрашивать второй раз.

Он вообще не спросил меня в тот день ни о чём: ни о подвале, ни о списке, ни о том, зачем архивисту книги исходящих чужого ведомства. Он привёз мне подшивку через полстраны, дал прочесть одну строку и ни разу не поинтересовался, что я уже знаю.

Человек, который не задаёт вопросов, либо равнодушен, либо ему нечего спрашивать.

Равнодушным Сай не был. Он поправил подшивку на сукне, чтобы она лежала обрезом ровно к краю стола, и от этого движения мне стало не по себе больше, чем от строки.

* * *

— Вы отдадите мне это? — спросила я.

— Нет.

— Дадите снять копию?

— Нет.

— Тогда зачем вы привезли?

— Затем, что вы искали, — сказал Сай. — Вы делали три запроса и сделали бы тридцать. Я предпочитаю, чтобы человек увидел то, что ищет, и перестал искать это, а не ходил кругами и находил по дороге другое.

— По дороге я и так нахожу другое.

— Знаю, — сказал он. — Потому и приехал сам.

— Одно скажите, — сказала я. — Вы приехали через полстраны, чтобы я прочла три слова.

— Два, — сказал Сай. — Слово и точка.

— Вы приехали ради этого.

— Я приехал, потому что вы сами до этого дойдёте, — сказал он. — Дойдёте позже, дороже и не в том порядке. Порядок дороже правды, у вас в архиве это знают лучше моего: правда, взятая не по порядку, ложится не туда и портит соседние строки.

— Вы решаете за меня порядок.

— Я решаю за себя. — Он повёл ладонью над подшивкой, не касаясь. — У меня всё разложено по графам восемнадцать зим. Вы ходите вокруг и вынимаете листы из середины. Я предпочитаю подать сам.

Он завернул подшивку в холстину и завязал крест-накрест, тем же узлом, каким она была завязана.

У двери зала он обернулся.

— Вы записали час, — сказал он. — Я видел, как вы его записывали. Записали и не поняли. Придёте домой — поймёте.

— Вы знаете, что там за час?

— Я знаю, что там за час, — сказал Сай. — Я не знаю, чей он.

И вышел, и Дина посмотрела ему в спину поверх очков, и стул за третьим столом слева скрипнул сам по себе, когда он встал.

* * *

Перед уходом я посмотрела журнал зала.

Он записался, как записываются все: фамилия, к кому, номер дела.

В графе «к кому» стояло моё имя.

В графе номера дела — прочерк.

Тот же прочерк, который я сама поставила Дине неделю назад, когда пришла в зал со своим листом и без основания. Ровный, короткий, поставленный рукой, которая решила не писать и не захотела оставить графу открытой.

— Он спросил, как это заполняется, — сказала Дина. — Я объяснила. Он сделал в точности.

* * *

Дома я достала обувную коробку из нижнего ящика комода.

Там всё, что осталось от детства: три школьные тетради, читательский формуляр, две открытки без текста, библиотечная карточка, где моё имя выведено рукой библиотекаря. И бумаги — те, что положено иметь человеку с самого начала.

Свидетельство о рождении лежало на дне, в бумажном конверте, вытертом на сгибах до ткани.

Я раскрыла его на клеёнке и придавила уголки.

Число.

Час.

Я положила рядом свою запись из зала и подвинула так, чтобы обе строки встали одна под другой.

Дата в журнале и дата в свидетельстве совпадали числом и месяцем. Год в журнале был позже на десять.

Мой день рождения. Десятый.

Тот, кто вошёл в чужую дверь и вышел вдвоём, сделал это в день, когда мне исполнилось десять лет, и в журнал это попало как единственное происшествие за восемнадцать зим.

* * *

Оставался час, и час я сличала последним.

В свидетельстве он проставлен машиной, при выдаче, — так делают в бюро, чтобы нельзя было переправить рукой. В журнале — вписан пером, в левой графе, как во всех остальных строках.

Я выписала оба на чистый лист, один под другим, и вычла меньшее из большего, как вычитают в описи.

Разница вышла в четыре минуты.

Запись в журнале стояла раньше.

Я проверила вычитание трижды, потому что вычитание — единственное, что здесь можно было проверить, и потому, что руки надо было чем-то занять. Все три раза вышло одно.

Четыре минуты.

Человек вошёл в дверь за четыре минуты до того часа, в который я родилась, — и вышел вдвоём.

Только было это не в тот год, когда я родилась. Это было ровно через десять лет, в тот же день и почти в тот же час, — и кто-то отмерил эти четыре минуты нарочно, потому что случайно так не совпадает.

Мой день рождения стоял в служебной книге.

Не в поздравительной тетради, не в семейном календаре — в графе происшествий чужого хозяйства, между приёмом коробов и сдачей смены. У меня никогда не было дня рождения как праздника; я знаю про него то, что знают все: число, месяц, отметка в анкете. И вот оно нашлось — единственным событием, которое кто-то за восемнадцать зим счёл достойным записи.

Не мой десятый год оказался важен. Важен оказался тот час.

Кто-то держал его в уме десять лет и пришёл к нему точно.

* * *

Я сидела над двумя бумагами и не двигалась.

Потом я взяла карандаш и подчеркнула час в журнальной выписке — ровно под строкой, отступив на волос, не заходя за последнюю цифру.