Оксана Волкова – Ноль 00:00 (страница 19)
Я осмотрела торец: кирпич, без ниш, без подвального лаза, водосток кончается метрах в трёх от земли.
Я осмотрела левую: глухо.
Я осмотрела крыши: карниз низкий с одной стороны, но подняться на него можно только с чего-нибудь, а во дворе не было ничего, кроме снега.
Я померила снег.
Это делается линейкой или чем придётся: втыкают вертикально до земли и смотрят отметку. У стены глубина была меньше, к середине больше, у торца опять меньше — обычное распределение при боковом ветре, набранное за одну ночь и не тронутое с тех пор.
Если бы во дворе кто-то стоял, ходил или падал, распределение сбилось бы, и сбой этот держится сутками: снег, однажды примятый, не восстанавливается сам.
Распределение не было сбито нигде.
Я вошла наконец сама, по краю, вдоль стены, и прошла двор из конца в конец и обратно, и поднимала глаза и опускала их, и на обратном пути посмотрела на свою собственную цепочку следов.
Она была одна.
Я вышла и в блокноте написала не то, что подумала, а то, что установила:
Строку «вывод» я оставила пустой.
Пустая строка вывода — законная вещь. Её ставят, когда установленное не складывается ни в одно объяснение и добавлять нечего. За восемь лет я ставила её дважды. Оба раза потом объяснялось.
* * *
У выхода со двора стояла женщина с санками и ждала ребёнка.
Она стояла там, судя по утоптанному под ней снегу, давно.
— Скажите, — сказала я, — отсюда сейчас никто не выходил?
— Отсюда никто не выходит, — сказала она. — Тут глухо. Все ходят понизу, через ту арку.
— А входил кто-нибудь?
Она посмотрела на меня внимательнее, чем до сих пор.
— Вы входили.
— До меня.
— До вас никого, — сказала она. — Я тут с полчаса.
Я спросила её о старике в долгополом, без шапки, с кружкой. Описала, как описываю в розыскной справке: рост, сложение, походка, волосы, во что одет, что в руках.
Она слушала до конца и покачала головой.
— Такого бы я запомнила, — сказала она. — Без шапки-то.
* * *
В архив я вернулась к четырём и села в фонды.
Искать человека без фамилии — работа неблагодарная и не всегда невозможная. Имя короткое, редкое; такие ищут не по алфавиту, а по спискам личного состава, где записывают всех подряд, и по фотографическим приложениям, где подписи делались от руки.
Я подняла личный состав по всем нашим смежным учреждениям за двадцать лет. Ничего.
За сорок. Ничего.
Я стала брать не списки, а приложения.
Приложения к личным делам — это конверты с карточками: снимок, наклеенный на картон, и типографская сетка граф под ним. Их хранят отдельно от дел, россыпью, и разбирают редко, потому что разбирать их долго, а спрашивают их раз в десятилетие.
Я разбирала их четыре часа, конверт за конвертом, при лампе, и к вечеру глаз стал брать не лица, а овалы.
На четвёртом часу я перевернула картон и остановилась.
* * *
Снимок был старый.
Не ветхий — старый по способу: бумага с толстым слоем, тон уходит в тёплое, углы обрезаны фигурно. Так печатали давно и перестали.
На снимке стоял человек в долгополом.
Волосы белые, лежат ровно, разделённые не пробором, а так, как ложатся сами. Кожа старая, морщины старые. Обвислости у рта нет. Тяжести под глазами нет.
Я держала карточку под лампой и делала то, что делаю с лицами: не узнавала, а сличала.
Расстояние между внешними углами глаз к ширине лица. Посадка ушной раковины относительно линии глаз — правое ухо выше левого на малость. Форма крыла носа. Складка от крыла к углу рта, идущая справа глубже.
Всё совпало. Совпало и то, чего не подделывают и не повторяют: правое ухо выше левого ровно настолько же.
Датировка стояла в углу картона, штампом мастерской.
Сорок лет.
Сорок лет назад этот человек выглядел ровно так же, как выглядел сегодня в полдень у нижней ступени моего архива.
* * *
Я не стала делать вывод и здесь.
Я стала делать то, что делаю, когда вывод делать нельзя: собирать всё, что можно проверить.
Я перевернула карточку.
С обратной стороны шла типографская сетка. Графы в ней были обычные, наши, старого образца:
Слово в графе должности я выписала отдельно и потом весь вечер сверяла с тем, что у нас есть.
Штатные расписания хранятся вечно — по ним считают пенсии, и потому их не уничтожают ни при каких сокращениях фондов. Я подняла их за те годы по всем смежным ведомствам: сорок с лишним папок, каждая на сотню листов, все должности расписаны по разрядам, от начальника до истопника.
Такой должности в них нет.
Она есть на карточке, вписана рукой в типографскую сетку, и вписана уверенно, без колебания, тем же пером, что и остальные графы. Человек, заполнявший, не изобретал её на ходу. Он знал, что пишет.
Должность существовала. Не существовало расписания, в котором она стоит.
* * *
И последняя графа, самая узкая, та, ради которой карточка и хранится вечно, а не тридцать лет:
Она была пуста.
* * *