Оксана Волкова – Ноль 00:00 (страница 16)
Она была пуста.
Я перевернула страницу. Пуста.
Ещё. Пуста.
Я перелистывала не глядя в левые графы, только вдоль правого поля, и белая полоса шла и шла, разворот за разворотом, ровная, как снег на пустой улице. Дата, час, принято, выдано — и справа ничего.
Так листают, пока не начинают не верить руке.
Я стала листать медленнее и смотреть уже на всё. Записи шли плотно, мелко, без помарок, без исправлений, без пропусков дней. Ни одной подчистки. Ни одной строки, вписанной другими чернилами. Ни одного места, где перо остановилось бы и человек подумал.
Восемнадцать зим ровного почерка.
— Сколько разворотов? — спросила я.
— Не считал, — сказал Сай.
— Считали.
Он посмотрел на меня и в первый раз чуть повёл углом рта.
— Тысяча девятьсот сорок. Плюс тот, что открыт.
* * *
Строка стояла на первом развороте.
Не в середине, не в конце — в самом начале, там, где журнал ещё не разошёлся, где почерк ещё чуть крупнее, чем станет потом, и где человек ещё оставляет между строками лишний интервал, потому что не знает, на сколько лет ему хватит бумаги.
Четвёртая запись сверху.
Слева стояла дата. Справа, в широкой графе, — одно слово.
С точкой. Больше ничего. Ни имени, ни цели, ни кто впустил, ни кто вывел, ни отметки о докладе.
Я поднесла лупу.
Слово было написано той же рукой, что и всё остальное, и той же чернильной ручкой: тот же оттенок, ушедший в бурый по краю штриха, та же ширина линии. Нажим ровный. Точка поставлена отдельным касанием.
Ни дрожи, ни разгона, ни задержки на первой букве.
Человек, который писал это, не волновался и не спешил. Он заполнял графу.
Прежде чем спрашивать, я прошла журнал ещё раз — теперь не по правому полю, а по левым графам.
Приём и выдача шли ровно и скучно. Короб. Короб. Два короба. Ничего. Ничего. Короб.
Раз в семь дней в графе входа стояла одна и та же помета: «по допуску». Без имени. Каждую неделю, восемнадцать зим подряд, кроме нескольких пропусков зимой, когда, вероятно, не было дороги.
— Кто ходил по допуску? — спросила я.
— Разные, — сказал Сай.
— Одна и та же строка каждую неделю.
— Строка одна. Люди разные.
— Тогда почему вы не пишете имён?
— Потому что графа называется «вход», а не «кто», — сказал он. — Имена пишут там, где за них отвечают. Здесь за них не отвечают.
Я перелистнула ещё несколько разворотов и посмотрела, чего в журнале нет.
Нет ни одного упоминания о людях, которые где-то содержатся. Нет ни одной строки о доме на окраине с заложенными окнами. Нет ни слова, из которого следовало бы, что в этом хозяйстве есть кто-нибудь, кроме коробов, дверей и смен.
Журнал был безупречен ровно в том смысле, в каком безупречен документ, из которого заранее убрали всё живое.
* * *
— Кто приходил? — спросила я.
— В графе написано всё, что в ней написано, — сказал Сай.
— Это не ответ.
— Это ответ смотрителя. — Он сложил руки. — Я отвечаю за то, что записано. За то, что не записано, я не отвечаю никак.
* * *
Я решила его проверить.
Это делается просто и делается всегда: человеку задают вопрос, ответ на который известен спрашивающему и не имеет для отвечающего никакой цены. По тому, соврёт ли он там, где врать незачем, видно, как он устроен.
— В первой тетради у вас разворот подклеен снизу, — сказала я. — Полосой в палец. Зачем?
— Пролилось, — сказал Сай, не заглядывая. — Вторая зима, оттепель, потолок потёк над столом. Подклеил в тот же день. Три разворота, не один: восьмой, девятый и одиннадцатый.
Я нашла восьмой. Подклеен. Девятый. Подклеен. Одиннадцатый — подклеен, а десятый чист.
— Почему десятый цел?
— Потому что на десятом лежала моя рука, — сказал он.
Он помнил, где лежала его рука восемнадцать зим назад, и ответил об этом раньше, чем я успела спросить второй раз.
* * *
Я сидела и смотрела на белое поле длиной в восемнадцать зим и на одну строку в его начале.
Так выглядит не порядок. Так выглядит решение.
Графу происшествий заводят не для красоты: в неё пишут всё, что вышло за обычный ход, и в наших журналах она заполняется по нескольку раз в месяц — прорвало трубу, не явился сменщик, посетитель ушёл, не сдав дело. Пустая графа за восемнадцать зим означает одно из двух: либо в этом месте за восемнадцать зим ничего не случилось, чего не бывает нигде, либо человек, ведущий журнал, сам решает, что считать происшествием.
И один раз он решил, что случилось.
— Вы можете сказать, почему вы записали именно это? — спросила я. — И почему больше ничего.
Сай подумал. Он думал по-настоящему, а не изображал.
— Я записываю то, что нарушает счёт, — сказал он. — У меня приход равен расходу, вход равен выходу, и так каждый день. В тот день кто-то вошёл и вышел, а счёт не сошёлся.
— Как не сошёлся?
— Вошёл один. Вышли двое.
Он сказал это ровно, как говорят цифру.
— Кто был второй?
— Я не видел второго, — сказал Сай. — Я видел, что дверь открыли на двоих. Так открывают, когда придерживают за спиной.
* * *
Час стоял рядом с датой, в левой графе, как во всех прочих строках.
Я прочитала его, записала себе и в тот момент ничего не почувствовала — час как час, вечерний, обыкновенный.