Оксана Волкова – Ноль 00:00 (страница 14)

Под потолком по длинной стене шло окно — узкая полоса в четыре стекла, закрашенных снаружи. Свет через них шёл белый и ровный.

Матрасов не было. Не было и мебели, кроме табурета без сиденья, стоявшего у самой двери.

На стене напротив окна, на высоте примерно до пояса взрослому, шли шесть светлых прямоугольников.

Я подошла ближе.

Штукатурка вокруг них была тёмная, серая, набравшая за годы то, что набирает всякая стена в закрытом помещении. Прямоугольники были светлее — не белые, а на два тона чище, — и края у них были резкие, без размывов.

Так остаётся, когда к стене годами прислонено что-то плоское и стена под этим не пылится.

Я померила один шагами и локтем. Высота — по пояс. Ширина — в матрас, поставленный на торец. Расстояние между ними одинаковое, в две ладони, и последний отстоял от угла на те же две ладони.

Их вешали не на стену. Их к стене ставили — стоймя, на попа, шесть штук в ряд, когда всё кончилось и помещение освобождали. Поставили и не убрали, и они простояли столько, что за это время стена вокруг них успела стать другого цвета.

Потом их всё-таки убрали.

Я записала: шесть предметов, поставленных вертикально, ширина в матрас, стояли годами.

Пол я осматривала после стены.

Бетон был серый и ровный, но не везде одинаковый. От двери к дальней стене, по самой середине комнаты, шла полоса — вытертая, чуть светлее прочего, с закруглением на концах. Ширина её была в две ступни.

По такой полосе ходят, и ходят долго, и ходят одни и те же ноги одним и тем же путём.

Полоса шла посередине, а не вдоль стен. Значит, по обе стороны от неё было занято.

Три и три.

* * *

* * *

В соседнем доме мне открыла старуха.

Она долго смотрела на удостоверение, потом на меня, и я поняла, что читать она уже не может и смотрит для порядка.

— Про тот дом? — сказала она. — Пустой стоял.

— Всегда пустой?

— Всегда. — Она подумала. — Воду только выносили.

— Какую воду?

— Обыкновенную. Вёдрами. Зимой особенно.

— Кто выносил?

— Мужчина выносил. Один и тот же. Выйдет, выплеснет за угол и обратно.

Она показала рукой за угол дома, на то место, где теперь лежал ровный снег.

— Часто?

— Да кто ж считал, — сказала она и стала закрывать дверь. — Пустой дом. Что там воде делаться.

* * *

Даты я устанавливала из служебной, а не из своей головы.

По реестру дом передали городу семнадцать лет назад. По домовой книге соседнего строения кочегарку на этой улице отключили в ту же зиму, и с той зимы отопления здесь нет: краска на трубах внизу пошла тем сухим шелушением, каким идёт только на давно холодном металле.

Значит, помещение действовало до той зимы и не действовало после.

Значит, шестеро, чьи вещи стояли у стены, были здесь до неё.

Я села на нижнюю ступеньку и стала считать не годы, а себя.

Это единственная арифметика, которой я до сих пор избегала, и избегала не по слабости, а потому, что она ничего не давала: у меня есть детство, оно записано в трёх тетрадях и одной библиотечной карточке, и в нём нет подвалов.

Семнадцать лет назад мне было одиннадцать.

Двадцать девятая строка в списке написана рукой лет десяти-одиннадцати.

Я держала оба числа и не сводила их, потому что сводить числа рано — работа не в этом. Работа в том, чтобы найти третье, независимое.

* * *

Третье нашлось в дальнем углу, под трубой.

Тетрадь.

Она лежала на бетоне, у самой стены, разбухшая по корешку, слипшаяся в брусок. Верхняя обложка сошла, нижняя держалась. Бумага была та самая — сырая насквозь, набравшая и отдавшая воду не один раз, и от неё-то и шёл запах на весь подвал.

Я разнимала листы, как разнимают такое: подсунув под угол лезвие, ведя медленно, дав волокну разойтись самому.

Чернил на большинстве страниц не осталось. Вода их сняла.

Но карандаш вода не берёт.

На седьмом развороте карандаш держался целиком.

Это была не пропись и не диктант. Это был столбик — короткие строки, по одной в линейку, и в каждой одно-два слова. Детская рука, крупная, с широким интервалом, с заглавной, севшей выше строки на полторы своей высоты.

Столбик был короткий, слов на пятнадцать, и слова стояли по одному в строке, без объяснений, как пишут для себя.

Часть строк была зачёркнута.

Часть — подчёркнута.

Читалось не всё. Из зачёркнутых я разобрала три: кричать, стучать, просить.

Из подчёркнутых — тоже три: считать, молчать, ждать.

Это был не урок и не наказание. Это была рабочая запись: перечень способов, из которых одни проверены и не работают, а другие проверены и работают. Так ведут учёт те, кому не у кого спросить.

Ребёнок в этом подвале составил себе опись и вёл её по правилам.

Я поднесла лупу.

Зачёркивания шли слева направо, одним движением, чуть выше середины букв — так, чтобы зачёркнутое оставалось читаемым. Ни одного возврата. Ни одного второго прохода. Выход за крайнюю букву слева и справа на одинаковую малость.

Подчёркивания шли под строкой, отступив на волос, ровно до последней буквы и ни на волос дальше.

У нас в архиве так не вычёркивают. У нас волнистой, с пометой на полях.

Так вычёркиваю я. И так подчёркиваю я. Всё, что важно.

Ребёнок в этом подвале держал ту же систему, что держу я, и держал её раньше, чем меня ей научили.

* * *

Снимок я достала последним.

Он лежал у меня в папке, и я привезла его с собой, не решив заранее зачем.

Шестеро детей у стены. Серый свет сверху. Промежутки между ними в две ладони, ровные.