Оксана Волкова – Ноль 00:00 (страница 13)

Второй экземпляр я искала на следующий день.

Бланки такого образца хранятся у выдающей стороны, и след их всегда двойной: сам лист и запись о выдаче в книге исходящих. Я обошла три хранилища бумаг, до которых у меня есть допуск, и запросила по описи книг, а не по фамилии, потому что фамилия ведёт туда, куда её вписали, а книга — туда, где она лежит.

Ни одной книги исходящих такого образца в фондах нет.

Ни одного бланка. Ни одной ссылки на утраченный фонд. Ни одного упоминания, что бланк такого вида когда-либо печатался.

Он существует. Я держала его в руках, на нём типографская сетка и типографская же строка внизу, а типография не набирает одну штуку.

Значит, он лежит там, куда у меня допуска нет.

И один экземпляр — «по запросу», без имени, без даты — забрал шесть лет назад человек, который приходил за ним раньше меня.

Глава 6. Подвал

Здесь пахнет мокрой бумагой.

Запах идёт от стен. Стены холодные и мягкие на ощупь, и, если провести по ним ладонью, ладонь остаётся серой. Наверху, под самым потолком, есть окно — узкая полоса в четыре стекла, и стёкла закрашены снаружи, так что свет через них приходит белый и ровный, без часа.

Матрасов шесть.

Они лежат в два ряда по три, и между рядами оставлен проход в две ступни. На моём матрасе с угла оторван кусок ткани — там видна серая набивка, и её можно трогать пальцем, если сидеть тихо.

Сидеть надо ровно. Спина от стены на ладонь.

Он входит и садится на табурет у прохода. Табурет он приносит с собой каждый раз и уносит каждый раз, и по этому я знаю, что он здесь не живёт.

Лица у него нет — есть руки. Руки лежат на коленях, большие, сухие, с широкой костью запястья, и ногти сточены наискось, коротко, как у тех, кто работает с мелким.

— Вдох, — говорит он.

Я набираю.

— Держи.

Я держу. Он смотрит на свои руки, а не на меня, и по рукам видно, что он считает и без голоса: большой палец идёт по костяшкам, раз, два, три.

— Выдох.

Так три раза. Потом он говорит другое.

— Начинай, — говорит он.

Я набираю воздух.

Раз.

Два.

Три.

Воздуха хватает до третьего. Дальше в горле встаёт что-то тёплое и мешает, и я останавливаюсь, и он видит, что я остановилась.

— Четыре, — говорит он.

Он говорит это за меня. Тем же голосом, той же длины, с тем же промежутком, какой был бы у меня, если бы я успела.

— Ещё раз, — говорит он.

Раз. Два. Три.

— Четыре.

Он не сердится. Он не торопит. Он берёт четвёртое число себе и ставит его на место, где у меня пусто, — ровно, как ставят недостающую деталь.

С шестого раза я слышу его четвёртое раньше, чем дохожу до третьего.

С девятого я перестаю набирать воздух после третьего вовсе, потому что незачем: он всё равно скажет.

— Хорошо, — говорит он и встаёт, и берёт табурет.

Он выходит, и дверь закрывается, и остаются шесть матрасов, и запах, и белое окно без часа.

Я лежу и считаю сама, про себя, чтобы проверить.

Раз. Два. Три.

Четыре у меня не выходит.

* * *

Здание я нашла по реестру.

Не по адресу — адреса у него давно не было, а по нежилым помещениям, переданным городу. Такие списки лежат у нас, потому что за ними идёт имущество, а за имуществом — я.

Я взяла реестр за те годы и стала смотреть не строки, а графу назначения.

В графе назначения у всех стояло что-нибудь: склад, мастерская, красный уголок, контора артели. У одного дома в графе стоял прочерк.

Прочерк в этой графе не ставят. Если назначение неизвестно, пишут «не установлено», и это разные вещи: «не установлено» значит, что искали и не нашли, а прочерк значит, что не искали, и поставил его тот, кто знал, что писать нельзя.

Я всё-таки проверила, не описка ли.

Реестр вёлся одной рукой, ровно, и в графе назначения на четырёхстах с лишним строках эта рука ни разу не сбилась и ни разу не поставила прочерка. Один раз — здесь.

Тогда я подняла акт передачи по этому дому.

Акт был на месте, подшитый, с номером. Передающая сторона расписалась. Принимающая сторона — город — расписалась. А в графе, где указывают, от какого учреждения помещение освобождено, стоял тот же прочерк, и стоял он той же рукой.

Дом отдали городу ниоткуда.

Дата передачи городу — семнадцать лет назад.

Я выписала адрес и поехала на другой конец, туда, где улицы кончаются тупиками.

* * *

Дом стоял последним. Низкий, серый, окна первого этажа заложены кирпичом изнутри, и кладка старая, осевшая.

Дверь в подвал была с торца, железная, с накладным замком. Замок висел на одной петле, и дужка была не заведена. Я тронула его пальцем, и он повернулся на петле, и вниз пошла лестница.

Ступеней было восемь.

Внизу пахло мокрой бумагой.

Я остановилась на нижней ступени и стояла долго, потому что запах был неправильный.

Подвал был сухой. Я провела ладонью по стене — стена холодная, но сухая, и ладонь осталась чистой. Плесени по углам не было. Такой подвал ничем не пахнет, кроме пыли и кирпича.

А пахло мокрой бумагой, и пахло плотно, как пахнет там, где источник рядом.

Я обошла всё помещение по периметру и заглянула в оба угла. Бумаги здесь не было. Ни листа, ни короба, ни клочка.

Запах я записала в блокнот отдельной строкой и не стала объяснять.

* * *

Комната была одна, длинная, с низким потолком.