Оксана Волкова – Ноль 00:00 (страница 12)

Я посмотрела на пустую графу, в которой полагалось стоять числу, и не нашла в себе ни одного честного ответа такой длины, чтобы он поместился между нами.

— В бумаге не проставлено, — сказала я.

* * *

Я поняла это сразу.

Не догадалась и не вывела — поняла, как понимают слово родного языка. «Выбывший» в этом бланке не значит «уехал», «отчислен», «снят с довольствия». Оно значит, что человек израсходован и что расход учтён по той же ведомости, по какой учитывают всё прочее, и что причины смерти нет не потому, что её не установили, а потому, что графа эта относится к людям, а здесь речь не о человеке.

Всё это встало у меня целиком, за то время, за которое глаз проходит строку.

Я не знала, откуда я это знаю.

Я работаю с бланками двенадцать лет и такого образца в руках не держала ни разу. Ни в наших фондах, ни в смежных, ни в утративших силу — а утратившие силу я знаю лучше действующих, потому что с ними и работаю.

— Вы поняли, что тут написано? — спросила она.

* * *

— Не знаю, — сказала я.

Она смотрела на меня.

Я слышала своё «не знаю» так, как слышишь чужое: со стороны, с опозданием на полсекунды, когда оно уже сказано и висит в холодной комнате между двумя людьми.

Я не решала солгать.

Я знаю, как принимается решение солгать, — я видела его сотни раз с другой стороны стола, и оно всегда имеет форму: человек добирает воздух, отводит глаза на четверть секунды, ставит паузу длиной в одно слово. Между вопросом и моим ответом не было ни паузы, ни воздуха. Рот открылся раньше меня.

Кто-то отвечал этой женщине моим голосом, и отвечал он правильно — так, как отвечают, когда отвечать нельзя.

— Ну да, — сказала она. — Мне тоже никто не знает.

Она произнесла это без упрёка, и от этого стало хуже, чем от упрёка.

* * *

Я всё-таки задала оставшиеся вопросы, потому что за этим приехала.

— Кто вручал бумагу?

— Пришли двое. Один говорил, второй держал папку.

— Вы расписывались?

— Да. Внизу, там есть место.

Я перевернула лист.

На обороте была отрывная часть — корешок о вручении. Её не оторвали: обычно корешок уходит вручающему, а лист остаётся получателю, и то, что здесь остались обе половины, означало одно из двух — либо вручали не по порядку, либо вторая половина была не нужна.

В корешке стояли две строки.

Экземпляр первый выдан: — и её имя, и её подпись, ученическая, с заваленной вправо заглавной.

Экземпляр второй выдан: — и здесь стояла одна помета вместо имени: «по запросу».

Без имени запросившего. Без даты. Без должности.

— Второй экземпляр кому-то отдавали? — спросила я.

— Мне про второй не говорили.

Я поставила ноготь под эту строку и держала так, пока не запомнила расположение — это привычка, и она надёжнее записи.

Потом я закрыла папку и подвинула её обратно, под её руку.

* * *

— Он вам что-нибудь оставил? — спросила я уже стоя.

— Ничего. — Она подумала. — Ушёл в понедельник, как всегда. Чайник выключил. Он всегда выключал.

Это она сказала уже мне в спину, у двери, тем голосом, каким договаривают то, что не влезло в разговор.

Я обернулась.

— Скажите, — сказала она. — Их много таких?

Список лежал у меня в правом кармане, сложенный по своим загибам. Двадцать девять строк, две зачёркнуты, десять человек, которых нигде нет, и девятнадцать, у которых нет детства.

— Я устанавливаю, — сказала я.

Это была правда, и правда эта была хуже лжи, и мы обе это услышали.

* * *

До остановки я шла восемь минут и всю дорогу считала не шаги, а то, что осталось непроверенным.

Номер хранилища затёрт — значит, кто-то не хотел, чтобы по номеру пошли дальше. Затирали остриём, по сухому, и затирали на этом самом экземпляре: на втором, ушедшем «по запросу», номер, скорее всего, цел. Второй экземпляр в этом деле оказывался важнее первого.

«Личное согласие» стояло в графе основания без приложения. Согласие — это отдельный документ, и он подшивается, и без него графу не заполняют. Здесь заполнили.

И ещё одно, чего я не спросила и не спрошу: он ушёл в понедельник, как всегда, и выключил чайник.

Человек, который знает, что не вернётся, чайник не выключает. Он его не ставит.

Значит, он не знал.

Или знал, и выключил, чтобы она не поняла по чайнику.

* * *

Автобус в город шёл пустой.

Я села у окна и достала блокнот, чтобы записать, пока свежо, и записала всё по порядку: время прихода, время ухода, состав документа по графам, дословные слова, положение корешка.

Одну строку я написала последней, отдельно, ниже всего.

Термин понят до ознакомления с образцом.

Так пишут, когда фиксируют то, чего объяснить не могут, но что имеет значение для дела. Я вписывала эту строку и держала руку ровно, потому что рука у меня всегда ровная, и это тоже, оказывается, ничего не значит.

За окном шли поля.

Женщина в холодном доме шесть лет думала, что не понимает своей бумаги. Я прочитала ту же бумагу за одно движение глаза и сказала ей, что не понимаю тоже, и она мне поверила, и приняла это как общее, и от этого ей стало немного легче.

Легче ей стало от моей лжи.

Я сосчитала до четырёх и не стала начинать заново.

Я сидела и думала не о том, что солгала. Я думала о том, что ложь вышла раньше меня — вышла готовой, уместной, точной, — и что кто-то поставил её во мне так же, как поставил правило зачёркивать выше середины букв.

Правило было милосердное.

Ложь тоже.

* * *