Оксана Волкова – Ноль 00:00 (страница 11)
За городом снег лежал ровно, полями, без следов, и в оконном стекле рядом с полями шло моё лицо. Я смотрела в него не дольше, чем нужно, чтобы понять, что смотрю.
Дом стоял четвёртым от остановки. Деревянный, низкий, с провалившимся крыльцом и с занавесками, задёрнутыми в середине дня.
Я постучала.
Открыли не сразу — я успела сосчитать до четырёх дважды.
Женщина была лет тридцати, в пальто, надетом дома. Она посмотрела на мою папку, а не на меня, и я поняла, что́ она видит: контора. К ней уже приходили с папками, и ничего хорошего из этого не выходило.
— Опять по вещам? — сказала она.
— Нет. По документу.
— Какому.
— Мне нужно установить, где записана смерть вашего отца.
Она держалась за косяк и не двигалась, и держалась долго.
Потом отступила и открыла дверь шире.
* * *
В доме было холодно тем холодом, который стоит в жилых комнатах, где топят один угол.
Она усадила меня к столу и села напротив, и руки положила сверху, ладонями вниз. Руки у неё были сухие, с потрескавшейся кожей на костяшках, с коротко срезанными ногтями, и они не двигались всё то время, что мы говорили. Я привыкла читать руки и не прочитала эти. В них было только то, что человек решил не показывать ничего.
Стул подо мной был отодвинут от стола дальше прочих и стоял на вытертом месте, где половица высветлена ножками до дерева.
Я поняла, чей это стул, и поняла поздно — когда уже села.
Она заметила, что я поняла, и не сказала ничего. Значит, сажала нарочно. Значит, за шесть лет она усвоила: если посадить пришедшего на этот стул, разговор идёт короче.
На гвозде у двери висело мужское пальто. Не убранное, не отданное, просто висящее, и плечи у него запали внутрь, как западают у одежды, которая долго висит без человека.
— Он умер шесть лет назад? — спросила я.
— Мне так сказали.
— Кто сказал?
— Пришли и сказали. — Она смотрела на середину стола. — В четверг. Он ушёл в понедельник, а в четверг пришли двое и сказали.
— Что именно?
— Что он выполнил и что его больше нет.
Я записала это дословно. Слова чужой речи записывают дословно, потому что в них всегда стоит не то слово, какого ждёшь, и это не то и есть документ.
— Они называли это как-нибудь? — спросила я.
— Приёмка, — сказала она сразу, без усилия, как называют то, что повторяли про себя много лет. — Один сказал другому: приёмка прошла. Я тогда решила, что это про смену. Что у них смена такая.
Она помолчала.
— Потом я спрашивала у знающих людей, что это за слово. Мне сказали: приёмка — это когда товар принимают на склад.
— Так и есть, — сказала я.
— Ну вот, — сказала она.
— Похороны были?
Она посмотрела на меня в первый раз.
— Нет.
— Почему?
— Хоронить нечего, — сказала она. — Мне так объяснили. Сказали: тела не будет, и это не по чьей-то вине, а так устроено. Я спросила, что́ тогда будет. Мне сказали: будет бумага.
* * *
Бумага лежала в шкафу, в папке, в которой больше ничего не лежало.
Папка была тонкая, с завязками, и завязки истёрлись до нитей — её открывали часто, и открывали одни и те же пальцы.
Она положила её передо мной и не отодвинула руку сразу.
— Смотрите тут, — сказала она. — Я её из дома не отдаю.
Я не стала спорить и раскрыла папку на столе, под её рукой.
Внутри лежал один лист.
Бланк. Плотная бумага, типографская сетка, шапка в две строки: свидетельство о закрытии хранилища. Ниже — графы, заполненные от руки, канцелярским прямым почерком, каким пишут те, кто заполняет по сорок бланков в день и не читает, что заполняет.
Я смотрела на эту графу дольше, чем на все остальные.
Она была не пропущена. Пропущенная графа выглядит иначе: её обходят, и след пера идёт мимо, и в конце заполняющий возвращается или не возвращается. Эта была подведена снизу чертой — той короткой чертой, которой закрывают графу, чтобы в неё нельзя было ничего дописать после.
Графу закрыли пустой. Нарочно.
Внизу, под всеми графами, мелким шрифтом, типографским — то есть напечатанным заранее, на всех бланках этого образца, для всех, кто когда-либо будет по нему проходить:
* * *
— А это что? — сказала она и показала на пустую графу посередине.
Ноготь её встал под словом «объём».
— Графа для количества, — сказала я. — В таких бланках сюда вписывают, сколько чего принято.
— Тут пусто.
— Тут пусто.
Она смотрела на графу и вела по ней ногтем взад и вперёд.
— А мне сказали, что он много смог, — сказала она. — Приходили и сказали: ваш отец много смог. Я тогда подумала — вот и хорошо, значит, не зря.
Она подняла глаза.
— Много — это сколько?